Цветы внутри

Первое упоминание о Ханахаки появилось не больше десяти лет назад. Говорят, болезнь пришла с востока и унесла немало жизней. Своеобразная чума двадцать первого века, разве что не заразная, прозванная в народе «синдромом неразделённой любви». Эрен от неразделённой любви не страдает. Ему двадцать, у него хорошая семья, выбранная по душе специальность в университете, верные друзья, куча приятелей и целая жизнь впереди. Он смело шагает ей навстречу и перед ним открыты все дороги. Звучит смешно, потому что буквально пять минут назад он вышел из метро, а пройти надо ещё пару кварталов до учебного корпуса. Большой циферблат над вывеской магазина часов показывает, что у него в запасе двадцать минут. Прекрасно. На календаре первые дни апреля, редкие для центрального района деревья распускаются сочной листвой, а солнце приятно греет макушку. Яркие лучи пронизывают улицу насквозь, отражаются от зеркал и автомобилей и исчезают в тенях переулков. Эрен довольно щурится, в его руках запотевшая банка газировки, а толпа несёт его словно течение реки. Ему нравится быть в толпе, ощущать себя её частью. Мысли в эти моменты устремляются в свободный полёт и поймать хоть какую-то из них не представляется возможным. Билборд на здании через дорогу гласит: «Не влюбись»; на нём фотографии людей, но не тех молодых и прекрасных, что обычно улыбаются с рекламного глянца. Эти люди обычные, словно их выхватили из повседневности и сфотографировали. Их объединяет только одно — у каждого ладони сложены в лодочку и наполнены лепестками цветов. Они пытаются улыбаться, но тоску в глазах не в силах скрыть фотошопу. Эрен видит светло-розовые лепестки маргариток у миниатюрной блондинки, похожей на куклу. «И как такая красотка может страдать от неразделённой любви?» — думает удивлённо и шагает дальше. У пожилого мужчины — белые хризантемы, и он единственный выглядит по-настоящему счастливым, возможно, он и не ожидал влюбиться в таком возрасте, а вышло вон как. В ладонях остальных людей он замечает кроваво-красные лепестки роз — видимо, чувство испепеляет парня страстью, фиолетовые ирисы и алые флоксы. У всех этих людей своя история, которую нет возможности узнать, но можно придумать. Эрен обязательно бы придумал, и он даже начинает размышлять о кукольной блондинке, но мысли в голове не хотят задерживаться, и он забывает об этом спустя минуту. Билборд остаётся позади, и мысленно мальчишка обещает ему не влюбляться. По крайней мере, не безответно. Вообще-то, у Эрена на это просто нет времени. На носу сессия и летние подработки, впереди ещё три года учёбы, а он считает себя серьёзным. Других, правда, убедить не выходит. Ну потому что сложно казаться серьёзным, когда выглядишь, как раздолбай и недоразумение, даже если тебя запихнуть в строгий костюм. Но Эрену плевать. Он из тех людей, которым нет дела до чужого мнения. Потому что «Эй, какая разница сколько лет моим кедам, если я гулял в них по Парижу!» и «Я знаю, что волосы имеют особенность отрастать, обещаю подстричься к Рождеству. А пока у меня в рюкзаке есть ободок-спиралька, и Микки одолжила мне резинку для волос». Микки — соседская девчонка, они выросли вместе, ходили в одну школу и сейчас на одном потоке. Обычно она молчаливо шагает рядом, как вторая тень, но сегодня у неё нет первой пары, и Эрен наслаждается полным одиночеством. Но не то чтобы Микаса напрягала, просто у неё комплекс старшей сестры и синдром гиперопеки — это временами досаждает. Они познакомились, когда им было по девять. Приближался конец марта, на улице моросил противный дождь, а Микаса потеряла ключи. Телефон разрядился, и ей пришлось сидеть на крыльце, дожидаясь родителей. Эрен заметил её проходя мимо и любопытство не дало ему остаться равнодушным. Девочка — он тогда не знал имени, только то, что они недавно переехали в соседский дом — удивилась, когда незнакомая фигура перегородила обзор. — Ты так простудишься, пойдём, я дам тебе полотенце, — он протянул ей руку и ждал, пока ледяные пальчики не коснулись ладони. Мама причитала над ней минут тридцать, моментально раздев и поставив под тёплый душ согреваться, а потом дала сухие вещи. Она выглядела смешно в одежде Эрена и с чашкой какао в ладонях. — Я почти всегда дома, — мать не оставляла их и на минуту, — в следующий раз, если что, приходи к нам. Хорошо? — Хорошо, миссис… — Йегер. Карла Йегер, а это... — Я Эрен, и я видел тебя в школе. Ты новенькая. — Аккерман. Микаса, — этот тихий голосок Эрен помнил до сих пор. Когда в доме по соседству зажглись огни, мать выдала Микасе зонт, заставила надеть сухие кроссовки Эрена, а её наполовину просохшую одежду сложила в пакет. Микаса смущённо благодарила, и её плечи подрагивали, стоило взглянуть на непогоду за окном. Именно тогда Эрен и накрутил ей на шею свой тёплый красный шарф, уверяя, что тот не даст ей замёрзнуть и что это подарок. Потом Аккерманы приходили благодарить, приносили вкусный пирог с сёмгой и долго болтали с родителями за чаем. После того дня Эрен не помнит себя без Микасы. Только сейчас подруги рядом нет, зато навстречу идёт девушка, она блондинка и ветер красиво развевает её волосы и платье. На шее — воздушный, полупрозрачный красный платок, и он вовсе не похож на шарф Микасы, который практически её визитная карточка, но подсознание уже играет образами, и воспоминания всплывают сами по себе. Мы же помним, что обычно Эрен не поспевает за тем, как меняются его мысли. Пальцы подстывают на холодной банке, а ещё они влажные, ведь на улице тепло, и конденсат скапливается на железных боках. Он хочет поскорее допить и избавиться от ноши, но школьный автобус, проезжающий мимо, отвлекает его громкой музыкой. Что-то из последнего альбома Gorillaz, но сообразить что именно не удаётся. Эрен врезается в кого-то, идущего навстречу, и все мысли из головы вылетают. Примерно так же, как вылетает кола из банки и проливается на светло-зелёную ветровку мужчины напротив. Эрен смотрит на него сверху вниз и растерянно хлопает глазами. Салфетки лежат в рюкзаке, целых полторы пачки, нужно предложить и ещё извиниться. — П… — едва выдавливает он, но мужчина бросает на него такой взгляд, что все слова застревают в горле. Холодное серебро глаз мелькает между густых коротких ресниц и буквально режет взглядом. Эрен забывает, что нужно дышать, нервно соображает и понимает, что не помнит, как это делается. Вокруг сплошной вакуум и белый шум, через который пробивается недовольный «тц», и мужчина исчезает в толпе. В следующую секунду на Эрена наваливаются звуки, запахи, ветерок мягко касается кожи, и больше нет того вакуума, только привычный гул многолюдной улицы. За пару секунд в памяти всплывает идеальное, словно выточенное из мрамора, усталое лицо незнакомого мужчины — залёгшие под глазами тени, определённо последствие бессонных ночей, блестящие на солнце тёмные волосы и родинка над левой бровью. Эрен спохватывается, что так и не извинился, и поворачивается на сто восемьдесят градусов. До начала занятий десять минут, но сомнений у него не возникает. Ни единого. Он бросается сквозь толпу в поисках светло-зелёной куртки, наплевав, что корпус университета находится в другой стороне. Разношёрстный народ пестрит не хуже рождественской ели, только ничего знакомого увидеть не удаётся. У Эрена хватает роста, чтобы смотреть далеко вперёд, но это не помогает. Он вспоминает, что незнакомец выглядит старше лет на десять как минимум, волосы у него длиннее среднего, но затылок выбрит. Родинка над бровью не даёт покоя. Чёрные кроссовки с известным логотипом, серые джинсы, водолазка и сумка через плечо. Синяя. Эрен останавливается спустя сотню метров, оглядываясь в последний раз. Он не понимает, как смог столько всего увидеть и запомнить, ведь мужчина находился перед ним не более десяти секунд. Жаль, что не удалось извиниться. Он закидывает банку в ближайшую урну и спешит на занятия. О столкновении в толпе он забывает к концу второй пары. На следующее утро Эрен просыпается от сухости в горле и кашля. Лёгкие болезненно дерёт и, кажется, они вот-вот вывернутся наружу. Он клянёт вчерашнюю ледяную газировку, открытую форточку и обещает себе не забыть взять леденцы от кашля из аптечки. Температуры нет, и то хорошо. Стоя под душем, он ловит воду ртом, делает пару глотков и сухость пропадает. Становится будто легче, словно и не было никакого кашля, и Эрен благополучно о нём забывает, пока чистит зубы. Леденцы всё же прихватить приходится — у матери отличный слух — они дожидаются его на кухонном столе рядом с завтраком. Она говорит: — Предупреждала, что твоя любовь к холодным напиткам до добра не доведёт. Говорит: — Буду писать тебе сообщения каждый час, чтобы напоминать о пастилках. Эрен клятвенно заверяет, что всё исполнит, закидывает в себя остатки завтрака, а рюкзак — на плечи, и спешит покинуть дом, на ходу завязывая кеды. — И только тёплое питьё, Эрен, — добавляет мать. Эрен хлопает дверью и спешит навстречу Микасе, она уже почти поравнялась с дорожкой, ведущей к крыльцу, и кивает в знак приветствия, пряча нос в складках шарфа. — Привет! — сегодня Эрен рад её компании, он вытягивает из фольги первый леденец и закидывает в рот. — Ты заболел? — удивляется Микаса, и Эрен искренне надеется, что до активации режима заботы у него ещё есть время. — Пустяки, — отмахивается, — небольшой кашель, но ты же знаешь мою маму. Микаса согласно кивает и возвращает внимание дороге. До станции идти минут десять, и утренняя сонливость к болтовне не располагает. Эрен глазеет по сторонам на знакомый до мелочей пейзаж и не замечает выпирающий край тротуарной плитки. Запинаться и путаться в собственных ногах для Эрена как смысл жизни, и он уже смиряется с тем, что сейчас проиграет бой с гравитацией. Но реакция у Микасы, как у ниндзя, и она хватает его за петлю рюкзака, давая возможность остаться в вертикальном положении. Относительно. — Спасибо, — хрипит Эрен и давится остатками леденца с собственной слюной. Кашель опять скребёт горло, и он прикрывает рот в попытках унять его. На спину обрушивается ощутимый хлопок, и он старается выровнять дыхание, пока ему не отбили что-нибудь жизненно необходимое. Когда он отнимает ото рта руку, то чувствует что-то постороннее и удивлённо смотрит на алый лепесток у себя на ладони. — Что такое? — интересуется Микаса, пытаясь заглянуть ему через плечо. Но когда не выходит, просто огибает его и встаёт напротив. — Ничего, — Эрен сжимает ладонь и прячет лепесток в карман олимпийки, — идём. На станции, как обычно, людно. Утренний час пик собирает людей вместе, трамбует по вагонам и растаскивает по многочисленным веткам метро. На отъезжающем поезде знакомая реклама с билборда, и Эрен невольно усмехается, аккуратно нащупав пальцами лепесток в кармане. Он рассеянно оглядывается и впервые замечает насколько много в толпе людей в масках — плеваться цветами то ещё удовольствие. Но стадии у них ранние, или вялотекущие, раз они ещё не заперты в больнице под наблюдением врачей. У дурацкой болезни несколько разновидностей, она прогрессирует с разной скоростью и на неё влияет множество факторов. Кто-то сгорает за пару недель, другие живут годами — как повезёт. Эрен всё это знает, он читал об исследованиях, восхищался людьми, что шли на эксперименты во благо изучения странного синдрома. Но совершенно не собирался становиться одним из них. Как он вообще умудрился в это вляпаться? Когда успел влюбиться? И, главное, в кого? Пока едут в метро, пока идут до универа и просиживают все пары одна за одной Эрен думает. Он перебирает в памяти каждого, даже мало-мальски знакомого человека и не останавливается ни на одном. К концу занятий он не выдерживает — в кармане лежит уже три лепестка — и лезет в гугл. Поисковик не сулит ему ничего хорошего, он в первой группе риска — сигнал опасности «красный». — Поздравляю, чувак, тебе крышка, — выдыхает себе под нос вместе с ещё одним лепестком. Оказывается, их можно не только откашлять — новость крайней степени хреновости. Как выбраться из этого дерьма Эрен не знает. Прикинуть, когда от него начнёт нести цветами — тоже. В лучшем случае у него есть пара дней. К вечеру от чтения сотен форумов у него краснеют глаза, а лепестков в кармане становится с десяток. Самые первые уже значительно измялись и завяли, последние ещё бодры и даже слабо пахнут. Эрен не понимает чем, а выяснять не хочется. Его спасёт только взаимность или, как гласят форумы, поцелуй. Бред, по мнению Эрена. Но первый и самый верный способ ещё хуже. Как можно получить взаимность, если не знаешь в кого тебя угораздило влюбиться? К вечеру второго дня он думает, что народ на форумах не так плох и стали бы они болтать, если бы не помогало. Попытка не пытка, в конце концов. И он быстро набирает сообщение на телефоне, спускаясь по лестнице и выходя на задний двор. Микаса появляется спустя пять минут, кутаясь в безразмерный свитер. — Я уже спать собиралась, — упрекает. — Ты не будешь против, если я тебя поцелую? Мне очень надо. Она смотрит на него как на идиота. — Опять? — удивлённо выдаёт через минуту. Они целовались и раньше. Трижды. За ту минутную паузу, пока он пытается придумать адекватную причину, почему просит об этом, воспоминания всплывают сами собой. Им по четырнадцать, и это тот возраст, когда любопытство хлещет из всех щелей. У Эрена. Он говорит: — Если не доверить первый поцелуй лучшему другу, то кому? Говорит: — Ты мой лучший друг. — Я думала, что целовать надо того, кого любишь, — возражает Микаса. — И упасть в грязь лицом? — Эрена не переубедить. Им по шестнадцать, и кто-то из ребят притаскивает вино. Эрен говорит: — Я бы повторил. Микаса пожимает плечами. Вокруг них тёплая июньская ночь и россыпь звёзд над головой. Им влетает от родителей за алкоголь. Все ждут, что они начнут встречаться, а детский интерес перерастёт в нечто большее. Не перерастает. Им по девятнадцать, и вечеринки в студенческой общаге это худшее, что может случиться. Кто кому что предлагает Эрен не помнит до сих пор — он этому рад — но просыпаются они вместе. На втором ярусе кровати в одной из комнат общежития. На Эрене нет футболки. Микаса одета полностью, плюс на ней толстовка Эрена. И у них кто-то стащил одеяло. После этого у них случается доверительный разговор, и они приходят к выводу, что друзья из них лучше, чем любовники. Напоследок Микаса грозит, что если он опять её в это втянет, будет обязан жениться. И Эрен думает, что совсем её не знает. — Ну, — торопит Микаса. — После расскажу, — обещает Эрен. Он тянет её ближе, кладёт ладонь на затылок и целует, аккуратно перебирая губами. Почти невесомо. Чувствует, как небольшой кулачок упирается в грудь, но не отталкивает. Эрен решает, что действовать надо серьёзно. Хочет сказать, по-взрослому. У Микасы тёплые губы, податливые. Привкус мятной зубной пасты становится всё навязчивее. Эрен тихо выдыхает в поцелуй и собирается протолкнуть язык в чужой рот. Ему нужно ещё пару секунд, чтобы собраться. Микаса отталкивает его, упираясь ладонью в грудь, и смотрит удивлённо. Тянется к собственным губам и снимает с них алый лепесток. — Эрен? — её голос дрожит. Она не верит своим глазам, но лепесток в её пальцах говорит сам за себя. — Прости, Микки, — шепчет, — я не хотел тебя втягивать. Больше некого, — добавляет. — Это ведь не я? — её голос полон надежды. — Не ты, — он видит, как она выдыхает. — Я не знаю… в кого… мог. — Постой, это ведь значит… Она не договаривает, бросается ему на шею и порывисто обнимает, стискивая лёгкую куртку на его спине. Эрен обнимает её в ответ, и они стоят так несколько минут. — Когда ты узнал? — шепчет, всхлипывая, Эрен понимает — плачет. — Вчера утром, — он гладит её по голове. — Пообещай, что не будешь реветь всю ночь, — он знает, что будет. — От тебя пахнет пионом, — она отстраняется, вытирая лицо рукавами свитера и уходит. Матери даже говорить не приходится, прозорливая женщина понимает всё без слов, когда заходит с утра в его комнату. Эрен видит непроизвольно брызнувшие слёзы у неё на лице и как она прикрывает рот ладонью. Он не знает, что говорить, опускает голову, как провинившийся ребёнок, и смотрит в пол. Она говорит: — Я позвоню отцу в клинику. И добавляет: — Не смей сбегать. Её голос дрожит, но она старается быть строгой, иначе разрыдается, а истерики делу не помогут. Эрену сейчас вряд ли что поможет. Спустя полтора часа они находятся в приёмном покое отделения и ждут, пока их оформят. Отец появляется неожиданно, смотрит строго, но глаза наполнены болью. — Отойдём, — просит Эрен, поднимаясь ему навстречу. Мать хлопает глазами в растерянности, собирается идти следом, но муж останавливает. — Всё так плохо? — голос у Григория глух. Он нервно теребит пальцами полы халата, и ждёт от сына ответ. — Я не знаю в кого влюбился, — признаётся Эрен. — Давно? — Третий день, — отвечает, — не хочу, чтобы мама волновалась. Их прерывает медсестра, и провожает всех троих в палату. Она говорит, что доктор придёт минут через двадцать, а пока Эрену лучше переодеться и расположиться поудобнее. Говорит, во сколько приносят ланч, обед и ужин, и где находится кнопка вызова персонала. — Езжай домой, мам, — просит Эрен и сталкивается с непониманием и ужасом в её глазах. — Я не оставлю тебя одного, — не соглашается та. — Мне не десять лет, — настаивает Эрен, не желая наблюдать, как она плачет часами напролёт, — ты мне сейчас не поможешь. Папа рядом, — добавляет для уверенности. — Буду заходить к тебе каждый час, — отзывается отец. — А сейчас пойду к завотделением, замолвлю за тебя слово. — Я дождусь врача, — упрямится Карла и садится в кресло для посетителей. Григорий уходит на свой этаж. Эрен успевает переодеться, усесться поудобнее и достать лэптоп, отвечая на сотню сообщений Микасы одним махом. Она пишет, что приедет после занятий. — Ты должен признаться тому, в кого влюблён, Эрен, — голос матери на удивление спокоен. — Я бы рад, — выдыхает Эрен, а следом откашливает целую горсть лепестков. У кровати стоит урна, но выкидывать такую красоту он не торопится, поэтому ссыпает их на тумбочку рядом, и они резко контрастируют с белой поверхностью. Мать хочет что-то сказать, но её прерывает открывшаяся дверь. — Привет, Эрен, — звучит бесцветный голос, — я доктор Аккерман, твой лечащий врач. На что жалуешься? Это видимо такая шутка, спрашивать, на что жалуется пациент в отделении «Ханахаки». В другой ситуации Эрен обязательно оценил бы и даже посмеялся, но сейчас перед ним знакомое лицо с фарфорово-бледной кожей, с залёгшими под пронзительно-серыми глазами тенями усталости и — чтоб её — родинка над левой бровью. — А вы верите в любовь с единственного взгляда, доктор? — говорит Эрен раньше, чем успевает подумать. — Ты хотел сказать с первого, милый. Кажется, Эрен успел забыть, что в палате не один. — Нет. С первого — это когда есть второй и последующие, а у меня был только один, — отвечает он ей и возвращает внимание доктору. — Так что? — смотрит, ожидая ответа. — Я верю в разную любовь, — отвечает тот, отмечая что-то в планшете, — твоя не исключение. Ответ обобщающий, но Эрен доволен. — Сегодня проведём полное обследование, это займёт несколько часов, — продолжает доктор, — определим стадию, — он переводит взгляд на Карлу. — Езжайте домой, мэм. Добавляет: — Я ещё зайду, — Эрен провожает его задумчивым взглядом. «Какая же ты сука, судьба, — думает отстранённо, — совсем не смешные у тебя шутки». Обследование занимает не один час, и когда он возвращается в палату, его ждёт обед и Микаса. Он отдаёт ей половину салата и желе, она говорит, что привезла его любимые чипсы. Они грузят видео на лэптоп и смотрят их, развалившись на койке. Когда в палату открывается дверь и доктор Аккерман входит внутрь, они оба вытирают непрекращающиеся слёзы, потому что Муфаса умер, а это так же больно, как и десять лет назад. — Часы посещения закончились пятнадцать минут назад, — бесцветный голос строг. — Позволь мне остаться, — говорит Микаса, словно они знакомы много лет. У доктора не меняется даже взгляд. — Езжай домой, Микаса. Эрен не может скрыть удивление, но спросить нет времени. Микаса обнимает порывисто, говорит, что заскочит перед занятиями и исчезает, тихо прикрыв дверь. — Вы знакомы? — вопрос Эрена повисает в тишине и остаётся без ответа. — Итак, — доктор Аккерман внимательно изучает данные в планшете. — Сейчас твоя задача есть и спать, полная картина будет у меня завтра утром, но по тому, что есть, могу сказать — рассадник в лёгких. Количество инородных предметов, образовавшееся за три дня, говорит о том, что болезнь прогрессирует очень быстро. — А вы не любитель подсластить пилюлю, — Эрен знает, что наглость второе счастье. А терять ему всё равно нечего. — Я говорю то, что есть. Данные по анализу крови и мазков будут у меня завтра, тогда и будем делать окончательные выводы. Пока доктор говорит, непрерывно сверяясь с планшетом и отмечая там нужные детали, Эрен не может отказать себе поразглядывать его с ног до головы. Рост у него ниже среднего, он худощав и совершенно бесстрастен, на лице не отражается ни единой эмоции. Заметно, что работа его очень утомляет, или он мучается бессонницей, иначе причины тяжёлого взгляда из-под полуопущенных ресниц Эрен объяснить не может. Цвет глаз настолько светлый, что они кажутся прозрачными, такими же бесцветными оказываются и губы. Контрастом к коже — чёрные волосы и брови. Родинка над левой всё ещё не даёт Эрену покоя. — На сегодня всё, — неужели он говорил всё это время? Эрен не заметил. Когда доктор открывает дверь и собирается покинуть палату, Эрен отмирает. Он говорит: — Могу я узнать ваше имя? Добавляет: — Пожалуйста. Сканирующий взгляд в ответ похож на рентген, он просвечивает Эрена насквозь, заставляя замереть всем естеством в ожидании. — Леви, — тихо доносится от двери, и та неслышно закрывается. Эрен выхватывает подушку, падает на спину и накрывает ей лицо. Он задушено кричит, не скрывая голоса, и хохочет, чувствуя себя дураком. Ночью его преследуют приступы кашля один за другим, отпускает только на рассвете, и он проваливается в спасительный сон, благополучно проспав завтрак. Когда он просыпается на тумбе у кровати стоит круглый аквариум, в таких обычно держат золотых рыбок, он наполовину наполнен водой, в которой плавают лепестки. В воздухе ощутимым маревом висит запах пиона. Рядом записка от Микасы: «Не стала будить, заеду после занятий. P.S. Оставь мне желе». Губы в улыбку складываются сами собой. До прихода доктора он успевает совершить все утренние процедуры, едва не убившись на кафельном полу душевой — дважды — и съесть заботливо оставленное яблоко. Шум за дверью он улавливает за несколько секунд до того, как она открывается. Голоса о чём-то непримиримо спорят. Первым входит доктор Аккерман, на этот раз на его лице ярко сочетается смесь недовольства, раздражения и огромного терпения. Эрен удивлён и обрадован. Следом за ним семенит женщина, треща как пулемёт, но мгновенно замолкает, встретившись с Эреном взглядом. — Проваливай, Ханджи, — шипит на неё Леви. — Привет, Эрен, я доктор Зоэ! — она бесцеремонно плюхается к нему на кровать, с интересом рассматривая с ног до головы. — Посмотрела? Теперь убирайся, — доктор Аккерман недоволен, но скрывает взгляд в планшете — Эрен уже хочет выбросить проклятый гаджет в окно — изучая данные. — Очень приятно, доктор, — Эрен приветлив, но растерян от такого внимания. — Всё отделение шепчется, какой невероятный красавчик поступил к нам вчера, и что глаза у него, как лесные озёра! — Ханджи вдохновлена, но Эрен не догоняет, что речь о нём. Леви недовольно закатывает глаза. — Скажи мне, Эрен, как ты мог влюбиться безответно? — Случайно? — осторожно предполагает Эрен. — Не разговаривай с ней, иначе она тебя выпотрошит живьём, — предупреждает Леви. — Вы хирург? — Эрен близок к правильному ответу. — Что-то вроде, — неопределённо машет рукой Ханджи. — Патологоанатом, — уточняет Леви. — О! — Эрен немного шокирован. — Аккерман, ты ужасен! — возмущается Ханджи. — Хотите, чтобы я подписал разрешение на исследование своего тела? — догадывается Эрен. — Хочу узнать, почему ты не признаешься тому, в кого влюблён, а торчишь тут. Эрен находит её чересчур любопытной. Он отвечает: — До вчерашнего дня, я не знал в кого, — он бросает взгляд на доктора Аккермана и видит удивлённо поднятые брови. И родинку над левой. — Но теперь задача упрощается, и у тебя есть шанс на выздоровление! — напирает Зоэ. «Вернитесь, пожалуйста, к своим трупам, доктор, — думает Эрен, — что вам от меня-то надо?» — Не уверен, — говорит вслух. Ханджи отстаёт, но по лицу видно, как её распирает. Леви удаётся её выпроводить и он ещё немного беседует с Эреном, честно рассказывая о результатах обследования и прогнозах. Неутешительных. Говорит, что из лёгких зараза распространится дальше, захватывая органы один за другим. Наказывает сообщать о любом ухудшении, о новых ощущениях или болях. Оставляет блокнот и ручку, говоря, что Эрен должен записывать каждый приступ кашля, его периоды и интенсивность. На смену доктору приходит мать. Эрен ей рад, но покрасневшие глаза видеть больно. Попытка поприветствовать проваливается, Эрен срывается на кашель, нагребая на одеяле приличную горстку лепестков. Он аккуратно собирает их в ладони и ссыпает в аквариум. — Потрясающе красивая болезнь, — говорит он, не смотря в лицо матери, — я не прочь умереть от чего-то столь прекрасного. — Эрен! — мать порывисто обнимает его, притягивая к себе за плечи. Он чувствует, как она дрожит. — Перестань, ма, иначе я тоже разревусь, и мы с тобой утонем. — Эрен, — она отстраняется и смотрит слишком строго, — ты должен признаться тому, кого любишь. — Не думаю, что это возможно. — Значит, ты уже знаешь, в кого влюблён? — догадывается мать, и её тон вопросителен весьма условно. Эрен кивает. — И причины не делать этого настолько веские, что ты готов умереть? Расскажи мне всё, — требует. — Это мужчина, — начинает Эрен, — он намного старше, по ощущениям, лет на пятнадцать. Мы столкнулись в толпе, и я видел его буквально десять секунд. Я не знаю, как так вышло, я даже значения этому не предал, и конечно, не вспомнил о нём, когда на следующее утро обнаружил, что кашляю лепестками. — Но теперь ты знаешь кто он? — Знаю, — Эрен не поднимает глаза на мать, — и я не имею права лезть в его жизнь. — Даже ценой своей? — голос Карлы всё тише. — У него, наверное, семья, дети, он уважаемый человек. Я не могу заставить его нести ответственность за мою бестолковую любовь. Не хочу, чтобы он винил себя за мою смерть. — Сомнительное благородство, — упрекает мать, — ты не знаешь наверняка. Неужели не хочется рискнуть? Эрен не отвечает. Он не собирается признаваться, насколько хочет рискнуть. Что не боится выглядеть жалким, попросив то немногое, что возможно получить. Он бы хотел прикоснуться, даже банальное рукопожатие сделало бы его счастливым. Но где-то глубоко внутри, самые обнаглевшие мысли намекают на то, что можно попросить о поцелуе. Даже самом невинном. Вряд ли умирающему можно отказать. В такие моменты он сдерживает себя, чтобы не провалиться в болото низменных желаний и одерживает над ними верх. Он слишком честен и хорошо воспитан, чтобы выкинуть нечто подобное. Мать уходит поговорить с доктором, и её нет слишком долго, Эрен успевает съесть ланч и поболтать с Микасой через переписку. Все остальные сообщения он игнорирует, не собираясь читать, как всем жаль, что его постигла такая напасть. Отец заходит каждый час, как и обещал, и Эрен просит его не позволять матери торчать в клинике целый день. Ему тяжело видеть её слёзы и не хочется, чтобы она смотрела, как он задыхается в кашле. Мать не менее упряма, чем он, но сдаётся и уезжает, когда приходит Микаса. Сегодня у неё с собой пачка старых фотографий, и они с удовольствием перебирают их, вспоминая детство. Потом лезут в лэптоп, и там тоже находится не одна сотня беззаботной юности и самых важных эпизодов жизни. Потом они досматривают «Король лев», и Микаса делает пометки в блокноте о его кашле. Она педантичнее и её записи точнее, чем заметки Эрена. Она ставит время, засекает секунды, которые длится кашель, заставляет считать лепестки. Эрен вспоминает о том, что хотел спросить, кем ей приходится Леви, но не успевает. Доктор Аккерман заходит в палату под бодрую «Акуна-матата» из динамика лэптопа и вновь указывает Микасе на часы, а следом на дверь. Та не возражает, обнимает Эрена и уходит, забрав из его ужина пару шоколадных конфет. — Вы очень близки, — замечает Леви, подвигает стул и садится рядом с кроватью. — Дружим с детства, — отвечает Эрен. Хочет спросить о родстве, но останавливает себя. — Я говорил с твоей матерью, — говорит Леви, и смотрит пронзительно, — она просила тебя вразумить. — Не думаю, что это хорошая идея, — отвечает Эрен, наблюдая, как доктор Аккерман наклоняется и цепляет пальцами блокнот. — Сейчас или вообще? — уточняет Леви, подсчитывая минуты между приступами кашля. Эрен торгуется сам с собой некоторое время, пока Леви не поднимает на него взгляд. — Сейчас, — отвечает, решив, что ему нужно ещё немного времени. — Промежутки стали больше к вечеру, но кашель сильнее, — говорит Леви и возвращает блокнот. — Продолжай записи, — он поднимается, возвращая стул на место. — Доктор, вы бы не могли побыть здесь ещё немного, — неуверенно просит Эрен, ожидая любой реакции. — Сегодня моё дежурство, — отвечает Леви, — я зайду позже. Эрен кивает и наблюдает, как доктор покидает его палату. Сегодня кричать в подушку не хочется. Он строчит сообщения Микасе и выясняет, что Леви приходится ей кузеном. Но они почти не общаются, и она не многословна. Выспрашивать у неё его подноготную Эрен считает недостойным, но прошерстить все имеющиеся соцсети это ему не мешает. Спустя час безуспешных поисков, он делает вывод, что доктор Аккерман подобным не увлекается. Время приближается к одиннадцати, когда Леви вновь приходит в его палату. От него пахнет кофе и он так же садится на стул у кровати. Несколько минут изучает записи в блокноте, пишет цифры, чертит рядом какие-то странные знаки и возвращает на место. — Это плохо? — Эрен показывает на знаки. — Нет, — отвечает Леви, — но болезнь меняет своё течение. Я хочу знать причины. Что изменилось? — Ну-у, — тянет Эрен, сомневается несколько секунд, потом спрашивает: — Если бы я понял, в кого влюблён, это как-то повлияло бы на развитие болезни? Чисто гипотетически, — добавляет. — А ты понял? — уточняет Леви. — Гипотетически? — Эрен смотрит на руки доктора Аккермана, точнее на кисти. Они лежат на колене одной ноги, закинутой на другую, и кажутся миниатюрными. Он обводит взглядом тыльную сторону узких ладоней, тонкие пальцы, каждую фалангу, замечает отсутствие кольца. — Гипотетически, — соглашается Леви, и Эрен поднимает на него глаза, встречаясь взглядами. На бледном лице нет раздражения, только терпеливое ожидание. — Какова вероятность влюбиться в человека, с которым однажды случайно столкнулся в толпе и видел не более десяти секунд? — спрашивает Эрен. И добавляет: — А потом встретить его там, где совсем не ожидал. — Гипотетически? — уточняет Леви. — Гипотетически, — подтверждает Эрен, радуясь, что доктор Аккерман поддерживает эту игру слов. — Шанс один на миллион, — отвечает Леви. — Не думал им воспользоваться? — Оу! Вы советуете мне признаться и, возможно, разрушить чужую жизнь? — Я советую тебе признаться и, возможно, сохранить свою. — А если он надо мной посмеётся? — А если нет? Эрен подвисает, пытаясь найти подвох в словах Леви или неискренность в глазах, но не находит. — Знаете, — говорит, немного поразмышляв, — думаю, мне нужно ещё немного времени. — Хорошо, — соглашается Леви и поднимается со стула, — я зайду утром. Эрен следит за каждым его неторопливым движением, каждым шагом. Секунды растягиваются в вечность и нестерпимо звенят в ушах. Внутри что-то ворочается и невыносимо зудит. Леви берётся за ручку двери. Эрен говорит: — Доктор Аккерман. Говорит: — Извините, что облил вас тогда газировкой. — Не страшно, — отзывается Леви и выходит из палаты, тихо прикрывая за собой дверь. Эрен даже не замечает, что не кашлял уже двадцать минут. Когда он просыпается утром, то чувствует прохладу, пахнет озоном и слышно шум дождя. Он смотрит на пасмурное небо за мокрым стеклом приоткрытого окна и замечает на подоконнике пустой аквариум. «Наверное, кто-то из медсестёр убрал», — думает он и поворачивается в другую сторону. На тумбе лежит файл с бумагами и сверху приклеен красный стикер. Он протягивает к нему руку и быстро пробегает глазами по строчкам — удивляется. Быстро разблокировав телефон, набирает номер матери. Дверь в палату открывается и входит Леви, на нём серые джинсы и чёрная водолазка, но на плечи всё ещё накинут халат. «Эрен», — доносится из трубки взволнованный голос матери, и он понимает, что она зовёт его не в первый раз. — Минуту, — просит, прижимая плечом телефон к уху. Переводит взгляд с доктора Аккермана на файл с историей болезни и выпиской, отцепляет от него стикер и показывает картинку Леви. На красной бумаге чёрной ручкой нарисован пышный пион. — Переодевайся, — говорит Леви. У него в руках чёрный зонт-трость и светло-зелёная ветровка. — Отвезу тебя. — Мам, — шепчет Эрен, улыбаясь в трубку, — я еду домой.