Подойди ко мне ближе

Алик       Алик не знал, откуда в нём это взялось. Просто… так получилось.       Он всегда был слабым и робким, мечтательным и не очень сообразительным, но подобные вещи считались даже милыми. Омеге было не зазорно проявлять чувствительность и быть немного глуповатым. Первое ему обеспечила половая принадлежность, а второе — поздно диагностированная дислексия. Алик так и не научился бегло читать.       Впервые это случилось с ним в четырнадцать, в первую же течку. Алик тогда ещё не очень понимал, что с ним творится. Конечно, он знал свою физиологию, осознавал некоторую опасность положения, но всё с самого начала пошло не так, по какому-то кривому ненормальному сценарию.       Когда одноклассники шёпотом делились опытом, кто-то своим, кто-то рассказывал про старших братьев, то частенько упоминали тянущую боль, выделения или жар. Но у Алика ничего из этого не случилось. Ни в первый раз, ни после он никогда не испытывал боли или иных неприятных ощущений. Только мысли в голове становились ватными, ещё более неповоротливыми, чем обычно. Ко всему прочему рядом не было альфы-отца, который бы почуял, что сын уже созрел. А с папой они и виделись-то редко: тот всё время пропадал на работе. Он просто не успел вовремя уловить.       В тот день Алик как ни в чём не бывало пошёл в школу и лишь к обеду ощутил неприятную слабость. Друзей у него не водилось, никто не обратил внимания на его состояние. Лишь некоторые альфы бросали косые взгляды. В каком-то полубредовом состоянии Алик уполз в соседний корпус, где в то время делали ремонт. Он бездумно просидел в пустом кабинете несколько часов, пока туда не зашёл незнакомый парень.       Альфу, наверняка, привёл его запах. Парень не был одет в строительную робу, не был школьником, и вообще, Алик его не знал. Он несколько минут неподвижно стоял рядом, втягивая воздух, а потом просто уложил несопротивляющегося мальчика на парту и взял. Он был сильнее и напористее; Алик смутно осознавал, что, если начнет сопротивляться, его всё равно принудят и будет больно и неприятно. Поэтому он просто позволил делать с собой всё, что тому хотелось.       Омега не обижался: парень не был грубым; он просто взял то, что плохо лежало. Когда всё закончилось, в голове сразу прояснилось, Алик быстро оделся и сбежал. И больше того альфу никогда не видел.       Вот только, как потом оказалось, презервативом тот не озаботился. До папы дошло, что что-то не так только спустя целых два месяца. Все были в шоке; Алик не успел полностью переварить новость, а его уже выскребли. Даже врачи согласились, что рожать в четырнадцать — не лучшая идея.       Случившееся сдержало его где-то на год. А потом в классе стали созревать альфы, и Алик согласился встречаться с одним из них.       Он наивно верил, что его любят. И когда обнаружилось, что он снова залетел, Алик с боем и истериками отстоял своё право родить. Из школы пришлось уйти. Алик ни о чём не жалел: всё равно с его диагнозом он страшно от всех отставал.       Замуж его, конечно, никто не позвал. Алик осел дома, занимался сыном, учился готовить и по мере сил пытался найти своё место в этом странном недружелюбном мире. Ни тогда, ни после он не считал, что поступил неправильно, решив оставить ребёнка. Первого, потом и второго.       Алик не был несчастен. Он любил папу, любил своих детей и даже немного любил своих клиентов. С годами у него сформировался круг постоянных мужчин, и Алик был всем более-менее доволен, просто жил, как есть, не строил планов и ничего особенного для себя не желал. Пока однажды в его жизнь не ворвался запах талого снега, страшно смутив и одновременно подарив надежду.

***

      Папа всю жизнь работал на швейном производстве. Шил куртки, брюки и всё остальное. Одежду фабрика выпускала качественную, недорогую, но немодную, что мешало конкурировать с зарубежными производителями и, соответственно, не позволяло выплачивать работникам достойную зарплату. Папа никогда не жаловался и всегда трудился честно. Но годы взяли своё. Стали болеть суставы; отца перевели на склад, а потом и вовсе на уборку. Вот только семью нужно было кормить, да и малые быстро росли. Поэтому, несмотря на то, что папа всегда был против, Алик делал то единственное, на что годился.       — У нас набирают на обучение ребят, — папа, как обычно, вернулся только за полночь. — На новые станки. Давай я тебя запишу? Освоишь нормальную профессию.       — Пап…       Разговор, начатый много лет назад, Алика всегда утомлял. Он помог папе раздеться, с тревогой отметив, как у того напряжена натруженная спина. Нужно было записать папу на массаж или вообще отправить на обследование: он ещё не был старым, но здоровье уже подводило.       — Там нужно только следить за оборудованием, оно само пришивает пуговицы, стразы… — упрямо продолжил папа, сбрасывая в угол туфли. — Нужно только проверять, чтобы всё правильно работало. Ты справишься.       — А сколько будут платить? — грустно спросил Алик, но папа промолчал. — Пап, ты же всё понимаешь. У нас дом. Аренда. И дети. Вовку в школу нужно собрать. Купить костюм и ботинки. И куртку на осень. И тетрадки, и портфель. Кучу всего.       — Можно взять подержанное, — сварливо заметил папа, пробираясь на кухню и зажигая плиту под чайником.       — Чтобы его называли нищим? Трущобной крысой? — Алик ещё помнил, как жестоки могут быть дети.       — А будет лучше, если его станут звать сыном шлюхи? — тихо и зло парировал папа.       — Его в любом случае будут так называть, — вздохнул Алик. — Когда узнают, что у него нет отца.       Папа замолчал. У Алика тоже не было отца. Он вдруг подумал, что его самого никогда этим не попрекали. Наверное, потому что всем на него было наплевать.       Папа заварил чай и отломил кусок белого хлеба. По сосредоточенному лицу Алик понял, что тот над чем-то задумался. Он был готов ко второму витку бесполезных уговоров, но папа его удивил.       — А что тот мальчик? Студент? — папа внимательно уставился на него. И откуда только узнал?       — Ничего, — пожал плечами Алик, хотя внутри сдавило. — Он не хочет меня видеть.       — А я думал, что истинность — это про «вместе навсегда», — разочарованно протянул папа. — Что это «несмотря ни на что». А выходит, от неё можно так запросто отказаться.       — Это не просто, — осадил его Алик. В словах папы почудился упрёк. Но не в адрес сына, а к тому несчастному парню, так глупо попавшемуся на крючок. Алику стало неприятно.       Алик поджал губы, показывая этим, что разговор окончен. Он не признался, что на самом деле тоскует. Ему очень хотелось увидеть Тимура ещё хотя бы разок. Хотя бы издали на него посмотреть.