Ты не можешь умереть. Пожалуйста, не умирай.

В последний раз, когда Эндрю произнёс слово — пожалуйста — ему было восемь. Тогда же он понял, что это слово абсолютно, блять, никак не работает. Оно не заставляет людей остановиться, когда ты просишь их об этом. Оно не заставляет людей послушать тебя. Эндрю не видел никого практического смысла в этом слове, поэтому и не использовал его. Но сейчас Нейлу больно, он лежит на больничной койке, утыканный капельницами так плотно, что напоминает какого-то инопланетянина. Он бледен как больничная простыня, а его рука безжизненно ослабла в ладони Эндрю. — Ты не можешь умереть, — твердо заявляет Эндрю. Потому что это факт. Нейл Джостен не может умереть. Это его сломает. Эндрю ненавидит его. Он ненавидит всё это. Ненавидит, что ему приходится сидеть у этой койки, пока внутри всё с тихим хрустом ломается и крошится на части. Потому что единственное, что его волновало в этом ебаном уебищном мире, теперь может просто покинуть его. — Пожалуйста, не умирай. Слова слетают с языка прежде, чем он успевает осознать их и засунуть куда поглубже. Эндрю не узнает надлом, проскользнувший в собственном голосе. А затем вспоминает. Его слова пропитаны какой-то дурацкой детской уязвимостью, и больше всего Эндрю хочет никогда не слышать этих интонаций, похоронить их где поглубже. Какого хера Нейл Джостен заставляет его чувствовать всё это? Комната наполнена монотонным механическим пищанием больничных аппаратов. В каком-нибудь дурацком фильме Нейл сразу очнулся бы, услышав его слова. Взмахнул бы ресницами, открыл бы свои тупые голубые глаза и тихим, слабым голосом позвал бы его по имени. А Эндрю назвал бы его идиотом. Но они не в фильме. И Нейл не просыпается. А Эндрю в очередной раз понимает, почему просьбы и мольбы никогда ничего не решают.