Бабочка-однодневка

— ..тут написано, что человеку достаточно семи секунд, чтобы влюбиться! — Минхёк прикрывается от солнца и с воодушевлённой улыбкой тычет в угол страницы, подсовывая свою книгу едва ли не в лицо Хосока. — А я слышал, что хватит и пятой доли секунды. — чуть пожимает плечами тот и переводит взгляд на блестящие почти детским восторгом глаза блондина. — А я бы на месте хёнов меньше верил наивным сказочкам для тринадцатилеток. — Хёнвон вворачивает почти безэмоционально, но на самом деле с трудом удерживается от того, чтобы закатывать глаза на каждую фразу старших, и только поправляет наушник. — Такой маленький и такой скептичный. — дует губы Минхёк. — Маленький? — Че приподнимает бровь с красноречивым взглядом, но Минхёк уже снова улыбается, цепляясь взглядом за строчки — как любой среднестатистический энерджайзер, Ли Минхёк вполне умудряется совмещать сразу три дела: читать взятую утром в каком-то киоске книгу, болтать и незаметно таскать мармеладных мишек из хосоковой сумки. — Любовь как чувство сама по себе — что-то немыслимое и потрясающее. — Минхёк почти незаметно вздыхает и поднимает глаза к небу. — Вокруг столько людей ежедневно, и только от одного так сносит крышу и такие бабочки в животе. Невероятно, правда? — Бабочки-однодневки. — едко поправляет Хёнвон, но слова повисают в вечернем воздухе терпкой горечью. Хосок касается плеча блондина в успокаивающем жесте, но тот неожиданно закрывает книгу: — Есть то, что стоит даже таких ставок. — Минхёк смотрит куда-то в даль, на редких людей, и рассеянно улыбается, касаясь туго перебинтованного запястья. — Есть тот, кто стоит даже последнего дня. Всполохи заката на ярком небе сопровождают через весь парк. Минхёк не хочет расставаться с хорошей погодой, но время уже близится к ночи, да и приболевший Кихён тоже ждёт своего визита. Парень трясёт головой, откидывая блондинистые пряди с лица, и скользит хаотичным взглядом по всему вокруг, впитывая атмосферу последних летних дней и тёплые косые лучи. Скоро всё станет серым под стать окружающей массе лиц. — Почему вы все разучились показывать искренние эмоции? — бормочет Минхёк, обращаясь сразу ко всем и ни к кому отдельному, просто ко всему миру. Миру, в котором больше нет места счастью, а слово «любовь» — самый прочный синоним слова «боль». И «смерть». Минхёк просто улыбается каждому не частому встречному и едва не решается ещё и махать рукой: слишком много вокруг унылых и безрадостных лиц, так что хочется лично расшевелить каждого и кричать прямо в уши, пока не дойдёт, о том, что жизнь прекрасна во всех её чёртовых проявлениях! Даже если грозит оборваться в любой день. Этот мир такой непостоянный и хрупкий, а жизнь каждого живого составляющего — непостоянна и хрупка в квадрате, а может и в кубе. Никогда не знаешь, в какой момент врождённые часы на твоём запястье начнут свой обратный отсчёт, так почему бы не использовать каждое мгновение на полную катушку? Каждый из них живёт с грызущим отчаянием внутри. Минхёк никогда не позволял этому отчаянию пустить корни в своей душе. — О господи, прости! Минхёк падает на землю одновременно со сбитым им светловолосым парнем, но тут же вскакивает с колен, принимаясь собирать выбитые из его рук книги. — Мне так жаль! Я такой неловкий, я всё соберу! — Минхёк протягивает переплёт сидящему на земле парню и с искренним сожалением смотрит в глаза, но вдруг теряется и прикусывает губу. Один. — Улыбался как ошалелый, аж ничего не замечал. — чуть качает головой незнакомец и с интересом разглядывает блондинистую причину пешеходной аварии. — Может, поделишься причиной такой радости? Мне бы не помешало. Два. — Да просто.. закат красивый.. — Минхёк прячет взгляд и честно сам не знает причин такой реакции, а парень мягко усмехается. — Ты странный. — спокойно заключает он и забирает книгу из рук Минхёка. Задевает его руку своей, и по коже как огнём. Три. — Ты ещё более странный. — Почему? — Ты ботаник. — ставит диагноз Минхёк, стряхивая с обложки очередного справочника землю. — Биолог. — поправляет парень и хмурится. — А если точнее, энтомолог. По моей части насекомые. И снимает с плеча блондина божью коровку. Четыре. Минхёк сгребает в кучу оставшиеся книги и пытается вскочить на ноги вместе со всем этим, но запинается о что-то и снова падает прямо в заросли каких-то бордовых цветов, поднимая вокруг себя тучу бабочек с прозрачными крыльями. — Ходячее несчастье. — незнакомец протягивает руку, чтобы поднять совсем сбитого с толку Минхёка, и с трудом сдерживает смешок. — Ты похож на лохматый одуванчик. Пять. Парень всё ещё держит его ладонь в своей и внимательно смотрит в отражения сотен хрустальных крылышек в тёмных глазах. — Кажется, ты заставил их отправиться в последний полёт немного раньше. — Что? — Минхёк отрывает взгляд от стремительно удаляющегося нестройного хоровода бабочек и смотрит в глаза напротив. У нового знакомого глаза узковаты даже по меркам корейцев, но под этими косыми закатными лучами почему-то выглядят бездоннее космоса. — Это подёнки. К воде они летают в первый и последний раз. Бабочки-однодневки. Минхёк чуть хмурится, ощущая лёгкий укол где-то под рёбрами, и против воли вспоминает Хёнвона, но заставляет себя выкинуть эти мысли из головы и уже мягко улыбается: — Вся коротенькая жизнь ради последнего танца? Зато им некогда тратить своё время на негатив, нужно успеть слишком много за слишком маленький период. Они удивительные, разве нет? — Поэтому они мне и нравятся. Шесть. — Расскажешь мне о них? — Минхёк забирает часть книг в свои руки, всем видом демонстрируя готовность идти куда угодно и слушать хоть три часа подряд. — Без проблем. — парень принимает напор блондина и жестом просит идти рядом. — Кстати, я Минхёк. — Чжухон. — Хони-и. — тянет Минхёк с неизменной улыбкой до ушей и чуть толкает парня в плечо, а у того от лёгкого смущения, кажется, глаза становятся ещё уже. Семь. Минхёк чувствует нарастающее тепло в груди и болезненное жжение под бинтом на запястье. Оба без слов понимают значение всего этого и лишь держат взгляд глаза в глаза несколько долгих секунд. Отчаяние с примесью надежды и боль, отдающая чем-то тёплым. Сам попался в свою роковую ловушку семи секунд, Ли Минхёк. Кихён не дождётся. *** — Девять часов, сорок три минуты. Вечера. У обоих. Записал? Чангюн чуть трясёт головой и сосредотачивается на блокноте с карандашом, быстро делая пометки. — Да. — Чангюн. — Хёну встаёт с корточек и устало трёт виски указательными пальцами. — Понимаю, тебе не легко. Но ты ведь знал, что рано или поздно это случится. — Да, хён, — Чангюн сжимает губы в линию и бросает нечитаемый взгляд из-под чёлки, — всё будет в порядке, не волнуйся. — Хочешь взять выходной? — Нет. — Не делай глупостей. — Хёну снимает тонкие перчатки и бросает в раскрытый на стуле чемоданчик, следом отправляя туда несколько бумаг, пробирочек и фотоаппарат. — Я поеду в участок и внесу всё в базу, а ты дождись труповозку и возвращайся домой. Чангюн чуть кивает и отходит в сторону, пропуская старшего к двери. Скоро дверь за ним хлопает, оставляя Чангюна одного в давящей тишине небольшой квартиры. Раньше здесь никогда не бывало тихо. Чангюн снова медленно и почти нехотя переводит взгляд на кровать и зависает на песочных, чуть вьющихся волосах. Потом скользит по умиротворённому лицу и расслабленной позе. Кажется, что Чжухон просто спит и скоро проснётся в объятиях любимого человека. Но неестественная бледность и уже тронувшая губы синева лишний раз доказывает горькую правду. Чангюн смещает взгляд в сторону, на обнимающего его блондина. Всё, что он знает о нём — Ли Минхёк, двадцать пять лет, истинный Чжухона. До осплепляющей белизны высветвленные волосы хаотично рассыпаны по подушке и прикрывают закрытые глаза, отбрасывая тень на лицо. Застывшая на губах счастливая улыбка. Действительно был счастлив? До последней секунды вместе. Чангюн жмурится и трясёт головой, пятясь назад, а когда чувствует холод стены под лопатками — сползает по ней вниз и только тогда решается снова открыть глаза. Чуть дрожащие руки шарят по карманам в поисках зажигалки, а губы уже сжимают фильтр сигареты. Курить в местах проведения описи запрещено, но Чангюну сейчас абсолютно плевать на все эти законы. Первая затяжка действует как глоток кислорода и помогает немного успокоить бурю под рёбрами. Вторая уже выравнивает дыхание, а третья растворяет едким дымом подступивший к горлу ком. Чангюну не в первый раз приходится описывать знакомых. Но действительно близкий человек — впервые. И хотя Чангюн уже давно привык к ежедневным мёртвым лицам и сделал из себя ледяного циника — это умудрилось немного пошатнуть и вытащить из стальной клетки какие-то остатки простых человеческих чувств. Когда-то Чангюн выбрал именно эту работу, чтобы каждый день напоминать себе о том, что лишние связи могут оказаться губительными. Чем меньше связей — тем меньше шансов найти своего истинного. Именно поэтому круг близких Чангюна состоял только из родителей, Чжухона и старшего товарища по работе Хёну. Казалось бы, по стандартам романтических сериалов и книг наоборот каждый стремится найти любовь всей своей жизни, родственную душу и разделить предписанное вам на двоих счастье. Только вот в этом мире искать своих соулмейтов не принято, и у каждого с рождения забинтовано левое запястье. Только больной добровольно побежит навстречу своей смерти — ведь с самой первой секунды встречи со своей родственной душой врождённые часы на запястье оживают и начинают отсчитывать твои последние двадцать четыре часа. В этот момент всё становится не важно и не существенно — только ты, он и последние сутки, доступные вам — время, отравленное пониманием скоротечности исчезновения. Потому знакомиться стараются поменьше, из-за этого на улицу выходят только по делу и ходят быстро, скрывая лицо, а браки заключают с просто подходящими себе людьми и исключительно ради того, чтобы оставить потомство и не поставить вид людей под угрозу вымирания окончательно. А в любовь если и верят — то только отбитые оптимисты. Чангюн же никогда не понимал таких, живущих ради одного единственного последнего дня. Чангюн рано начал ненавидеть этот мир за несправедливость, за невозможность чувствовать рядом с собой своего человека и просто за невозможность этого пресловутого «долго и счастливо». В том числе и поэтому Чангюн шесть дней в неделю ездит вместе с Хёну по городу и описывает уже встретившие своё «счастье» парочки. Лишнее напоминание о том, что любовь — непозволительная слабость, которая убьёт тебя изнутри всего за двадцать четыре часа. Чангюн скользит взглядом по развешанным на стенах коллекциям насекомых и докуривает уже вторую сигарету, но вдруг улавливает тихий шум в коридоре и крадущиеся шаги и тушит окурок, уже беззвучно вытягивая из кобуры пистолет. В этом мире любителей поживиться на чужом (не)счастье развелось как тли, и неизменно попадаются кадры, стремящиеся попасть в обезжизненные квартиры раньше составителей и успеть вынеси что-нибудь ценное до того, как квартиру опечатают и спишут имущество на родственников. Чангюн ненавидит таких особенно сильно. В проёме двери появляется невысокий парень в чёрной толстовке с капюшоном, скрывающим почти всё лицо, но замирает на пороге, когда в рёбра недвусмысленно упирается дуло пистолета. — Если ты нацелился тут чем-нибудь поживиться, я тебя пристрелю на месте и мне это сойдёт с рук. — вкрадчиво сообщает Чангюн из-за плеча, уже стоя на ногах. — Я к другу. — чуть сипит из-под капюшона тронутый простудой голос, а его обладатель верно улавливает настрой блюстителя порядка и не двигается с места. — Да ладно, рассказывай мне тут сказки. — цедит Чангюн и сдёргивает капюшон с головы незнакомца. Под тусклым светом лампочки песочные волосы кажутся рыжеватыми, а внимательный взгляд тёмных глаз с прищуром на неестественно бледном лице только усиливает сходство с лисицей. Только не с классической сказочной лукавой лисицей, а с потрёпанной и уставшей, будто от долгой погони. — Серьёзно. — Лис скользит взглядом по форменной куртке Чангюна и останавливается на нашивке бабочки — эмблеме отряда составителей. Тех самых, что занимаются описью и внесением в базу всех случаев соулмейтов. — Если ты к другу, то назови его имя. — мрачно усмехается Чангюн и чуть давит дулом в грудь, но Лис накрывает ствол пистолета ладонью и отвечает, не задумываясь: — Ли Минхёк. Чангюн медлит, но всё же убирает пистолет и делает шаг назад, безмолвно позволяя пройти в комнату. — Ты знаешь, что присутствие посторонних на объекте строго запрещено? — Знаю. Но я пока не увидел ленты «опечатано» на двери, так что ничего противозаконного я ещё не сделал. — парирует Лис и прикрывает рот рукой, пытаясь скрыть кашель. Чангюн пожимает плечами и отходит обратно к стене, всё же держа руку на пистолете, на случай, если незнакомцу захочется выкинуть что-то, а Лис только стоит у кровати и смотрит на лежащих на ней парней, уже, кажется, забыв о присутствии здесь кого-то ещё. — Глупый. — сипит Лис и простуженно шмыгает носом, касаясь блондинистых волос. Потом снова накрывает парней тонким одеялом и отворачивается к окну. — Первый раз вижу такого исполнительного составителя. — внезапно прерывает напряжённую тишину Лис, но продолжает смотреть в окно. — Знаешь второго парня? — Нет. Впервые вижу. — Это мой сводный брат. Не в понятиях Чангюна открываться первому встречному, но почему-то именно от этого парня тянет чем-то близким, а факт того, что сейчас они стали собратьями по несчастью и находятся под гнётом одной и той же боли, только добавляет доверия. — Да? Прости. — Ничего. Лис бросает короткий сожалеющий взгляд и смотрит на стол, где разбросаны раскрытые на разных страницах справочники, а по середине — альбом с цветными зарисовками бабочек. — Бабочки, его слабость. — отвечает на немой вопрос Чангюн и тихо подходит сзади, но держится на некотором расстоянии. — Я всегда говорил ему, что его шатания по паркам до хорошего не доведут, а он всегда твердил, что общается там не с людьми, а с насекомыми. Но всё равно умудрился найти свою бабочку-однодневку. Чангюн горько усмехается и берёт с полки прозрачную банку, за стеклянными стенками которой с почти неслышным шелестением бьются разноцветные бабочки. Смещает в сторону застывшего у подоконника парня и раскрывает окно шире, отвинчивая крышку, выпускает многоцветную стайку в прохладную свободу раннего летнего утра. — Я ждал его. — вдруг говорит Лис, не отрывая взгляда от удаляющихся крылышек, а и без того сиплый от простуды голос чуть дрожит, как и руки, которые он прячет в карманы. — А ночью он прислал только одно слово — «нашёл». Я понял всё сразу. Я старался не думать об этом, но мысленно всегда готовился к этому дню. Минхёк верил в любовь, как помешанный. Надеюсь, он не разочаровался, и.. Лис запинается и опускает взгляд, опираясь на подоконник будто от сильной усталости, а Чангюн вдруг делает шаг к нему и осторожно обнимает, прижимая к себе. — Ты чего? — шепчет Лис и снова пытается скрыть кашель, но из объятий не вырывается и лишь утыкается в плечо Чангюна. — Это называется «поддержка». — сообщает Чангюн, хотя и сам не понимает, зачем это делает. Просто подчиняется какому-то внезапному чувству и не совсем контролирует свои мысли, отгоняя на задний план писк активировавшейся внутренней системы безопасности, бьющей тревогу. — Мне пора. — Лис отталкивает парня от себя неожиданно и затравленно озирается по сторонам, словно загнанный в смертельную ловушку зверь. Страшное осознание болезненно бьётся и внутри Чангюна — он корит себя за то, что слишком поздно заметил опасность, допустил слабость, но наконец со стремительным отчаянием понимает всех этих «бабочек-однодневок»: в этот переломный момент всё действительно становится не важным и не существенным. Только ты и он. Лис снова пытается оттолкнуть и едва не сбежать, но Чангюн хватает его за руку и прижимает к стене, отрезая пути к бегству. — Ты же тоже это чувствуешь, да? — вкрадчивый шёпот на ухо, на самом деле попытка донести мысленное «разве у нас есть выбор?». — Нет, нет. — Лис упрямо трясёт головой и жмурится, лишь бы больше не смотреть в топящие в себе глаза. Действительно надеется, что своим отрицанием сможет снять с себя приговор? — Врунишка. — Чангюн вжимает в стену сильнее и поднимает левую руку парня над его головой, зубами подцепляя край бинта и оттягивая его на себя. Нескольких секунд достаточно, чтобы теперь не нужная ткань с шелестением упала к ногам, открывая рисунок часов на запястье и ожившие стрелки. Правда, двигающиеся в обратную сторону. В лисьих глазах отчаяние и надежда, а ещё — беззвучный крик о помощи и, кажется, почти принятие неизбежности. Чангюн ослабляет хватку на чужом запястье и прижимает ладонь парня к своей груди, пристально смотря в глаза и пытаясь донести мысленное «не бойся». — Теперь ты тоже нашёл. — Это конец, да? — севшим голосом произносит Лис и опускает взгляд на чуть приоткрытые губы напротив. — Это начало. Не самое подходящее место для обнаружения своей родственной души, но противиться внутренним порывам и нарастающему жару в груди нет абсолютно никакого смысла: для каждого в этом мире есть точка невозврата, и теперь её должны пройти и они. — Мог бы хоть подождать, пока я вылечусь! — обречённо тянет Лис и льнёт к парню, цепляясь за его плечи и принимая немое обещание теперь быть рядом до конца. — Не беспокойся, за один день заразиться не успею. — чуть усмехается Чангюн и тянет за собой из комнаты. Теперь у него нет времени ждать. *** Вместе — как единое целое. Ровно двадцать четыре часа, чтобы узнать и прочувствовать свою родственную душу, безумно привязаться, утонуть без остатка, уже не думая ни о чём, что волновало раньше. Всё переживания и проблемы затмеваются ощущением бесконечного и действительного счастья. Счастье, на которое отведено всего двадцать четыре часа и ничего не хватает. И осознание нереальной скоротечности времени, оставляющее горькое послевкусие после каждого поцелуя. Каждое прикосновение и слово, действие, срывающийся стон, вкус губ — сводит с ума, и Чангюн испытывает такое впервые, но будто на автомате знает, что делать. Нет времени даже на сон, ведь прожить полную красок жизнь слишком трудно, когда есть только сутки. Кихён сидит на полу и обнимает себя руками за голые плечи. Чангюн накидывает на него свою форменную куртку и опускается на колени рядом. Едва прорывающегося в комнату лунного света достаточно, чтобы вырывать из темноты ночи изгибы худого тела, краснеющие отметины на шее и зацелованные до алого припухшие губы. Когда они успели представиться друг другу, Чангюн точно не помнит. Может, в машине, когда целовались до жжения на губах, а может и раньше. Кажется, прошло около четырнадцати часов, но ощущение, что они знакомы уже много лет, а в голове мелькает шальная мысль, что если бы не дурацкое правило двадцати четырёх часов — Чангюн остался бы с Кихёном рядом как минимум на всю жизнь. Хотя в данной ситуации фактически так и получается. Кихён вздыхает и переползает на колени к младшему (когда они выяснили и этот факт, никто из них также точно сказать не может) и мягко обнимает за шею, доверчиво жмётся и, судя по всему, думает примерно о том же. — Судьба очень странная штука, тебе не кажется? — медленно произносит Чангюн, рассеянно смотря в темноту своей спальни. — Если бы Чжухон не встретил Минхёка, мы бы тоже не встретились, да? — Может быть. — тихо отвечает Кихён, прикрывая глаза. — А если бы я не заболел и пошёл с ним, минимум четыре жизни могли бы продолжаться ещё долго. — Надеюсь, ты не винишь себя в чём-либо. Здесь вообще не нужно никого винить, кроме самого мира. — последние слова Чангюн произносит жёстко, от чего Кихён в его руках вздрагивает. — Знаешь, ещё некоторое время назад я наивно полагал, что если буду общаться только с трупами — своего соулмейта уж точно не встречу, по крайней мере, живым. — Если бы я знал, что мой соулмейт поджидает меня в квартире истинного моего лучшего друга, я бы не пришёл и продолжил честно болеть дома. — в том же тоне отвечает Кихён, но с трудом терпит болезненно рвущуюся из груди обиду за абсолютное бессилие перед ситуацией. — Когда-нибудь мы бы всё равно столкнулись. — пожимает плечами Чангюн, но Кихён упрямо хмурится: — Или нет. — Поверь мне. От любви каждую неделю умирает гораздо больше людей, чем от каких-либо других причин. — Чангюн чуть улыбается горько, отмечая про себя, что фраза могла бы быть достойна какого-нибудь пафосного романа, но как жаль, что на это уже не будет времени. Кихён обводит пальцем бабочку на грудной нашивке и думает о том, что люди в такой форме всегда вызывали у него некоторый страх и смятение, а символ бабочки всегда оставался не совсем понятен. — Почему именно бабочка? — решается задать вопрос Кихён, а Чангюн, кажется, заранее знал, что хён об этом спросит. — Официально — как символ свободы. Не знаю правда, от чего тут у нас свобода, да и на самом деле просто потому, что это намёк на бабочку-однодневку. Такая вот своеобразная насмешка над нашей судьбой насекомых. Чангюн был уверен, что уже давно смирился со всем, но теперь, прочувствовав всё то, о чём сухо писал в докладах, на собственной шкуре, возненавидел этот мир, кажется, ещё больше. За то, что всё вокруг неправильно, за то, что людей убивает то, что они любят, за то, что сам он — станет причиной исчезновения Кихёна, за то, что время утекает как песок сквозь пальцы. А постоянное движение стрелок на запястье не даёт забыть о приближении конца ни на секунду. — Минхёк всегда говорил, что искренние чувства стоят даже такого исхода. — голос Кихёна едва запинается, и Чангюн ищет его руку и мягко переплетает пальцы, молча поддерживая. — Влюблённый в жизнь оптимист. Наш мир реально стал какой-то хернёй, раз такие люди должны умирать? — Всегда таким был. — отзывается Чангюн, а старший начинает возиться и поднимается, разворачиваясь лицом к окну. — Рассвет скоро. — Лис задерживается взглядом сначала на полоске сереющего неба, потом на тусклом циферблате часов в углу. — Только я, ты и рассвет, романтично, не правда ли? — усмехается Чангюн, но Кихён только бьёт его в ответ по плечу. — Если не считать того, что он последний — да. Чангюн мягко опрокидывает на спину и снова прижимается губами к губам, опираясь на локоть и проводя другой рукой по бедру парня. — Чувствовать тебя под собой, себя в тебе.. ты такой потрясающий, ради этого и сдохнуть можно, хён. — Чангюн шепчет жарко своим неповторимым голосом, оставляет новые укусы на тонкой коже шеи и прижимает к себе ближе, а Кихён сжимает пальцы на плечах младшего, оставляя короткие следы от ногтей, и вцепляется в него с отчаянием утопающего. — Перестань, сию минуту. — затравленно шепчет Лис, тая в его руках и почти забивая на непрерывное лёгкое жжение на левом запястье. — Но ты стоишь моей смерти, хён, это правда. Если бы кто-нибудь сказал Чангюну, что однажды он, прожжённый скептик, будет бормотать что-то такое в порыве страсти — он бы только презрительно хмыкнул. Кихён не хочет слышать больше ни единого слова и затыкает его поцелуем — на самом деле, смущается, а слова отпечатываются на сердце лёгкой болью. — Осталось примерно восемь часов. — шепчет Кихён, отрываясь. — Так много! — сначала ему кажется, что голос младшего состоит из сарказма целиком, но пристальный взгляд доказывает абсолютную серьёзность. — Мы успеем ещё кучу всего, перестань думать о времени. Кихён пытается возразить, но Чангюн ощутимо кусает выступающую косточку ключицы, вырывая у хёна сорванный стон вперемешку с тихим шипением. — Думай о том, что это не примерно восемь часов, а примерно четыреста восемьдесят минут. Уже получается не так депрессивно, м? — Как скажешь.. Повышенная температура отдаётся болезненной пульсацией в висках, но не совсем понятно, то ли болезнь Кихёна решила напомнить о себе, то ли жар младшего передаётся ему в обмен на отданную дрожь. Кихён чувствует лёгкое головокружение, но нет ни времени ни желания раздумывать над его причинами. Только желание отдавать себя всего и чувствовать Чангюна, его тепло, прикосновения, дыхание на коже и гулкое сердцебиение. Сердцебиение — одно на двоих, и нарастающее ощущение неизбежности. Скоро рассвет. Восемь часов по меркам жизни — просто ничто, катастрофически мало, короткая вспышка на фоне общего течения жизни мира, но относительно одних суток — действительно много, но только не для того, кто доживает жизнь — сколько времени не дай, всё равно будет мало. Кихён уже сидит на кровати, снова в крепких объятиях Чангюна. Он бы чувствовал в них защиту от всего мира, но мир просто оказывается неумолимо сильнее и готовится поглотить в свою вечность ещё одну душу, в этой реальности разделённую на двоих. — Сколько ещё? — Минуты три. — И потом — всё, да? — Ага. — Поражаюсь тебе. Чангюн недоумённо смотрит на старшего, а рука Кихёна на его плече сжимается сильнее. — В смысле? — Через три минуты мы умрём, а ты как обычно, покер-фэйс. — Правда? — Нет, вру. — Тогда ладно. — Им чуть усмехается и прижимает к себе сильнее. — Так говоришь, будто возишься со мной с рождения. — Чувство именно такое. — Какой серьёзный хён. — Перестань.. О, минута. — Быстро как-то. Кихён поднимает голову и опускает ладонь на щёку младшего, проводя большим пальцем по скуле и пытаясь перед концом запечатлеть в памяти каждую черту. — Вот скажи напоследок, у тебя были отношения с кем-то до этого? — вдруг задаёт вопрос Чангюн всё с тем же почти серьёзным лицом. — Нет. А у тебя? — Не. Настоящие эмоции отражаются только на дне тёмных зрачков, а ещё — ощущениями. — Десять секунд? — Да. — Время попрощаться? — Да подожди ты! — Это ты часы подождать проси. — Четыре.. три.. — Две.. — Одна.. — БУМ! Страшно? — хихикает Чангюн, резко сжимая хёна в своих объятиях. — Вот идиот! — Кихён возмущённо хватает ртом воздух и пытается ударить, но в последний момент отказывается от этой мысли, потому что слышит серьёзное: — Мне кажется, я любил тебя всю жизнь. — Мне тоже. Чангюн мягко касается губами виска старшего и ловит последний тихий вздох. Почему-то именно сейчас уже совсем не страшно. Закрывает глаза. *** ..Уже поздним утром Хёну будет стоять в до боли знакомой квартире и молча делать пометки. На этот раз с ним отправят новичка, но Хёну отпустит его погулять со словами, что это дело хочет закончить сам. Робот Сон Хёну, составитель без эмоций и сожалений, всегда как машина. Но почему-то именно в этот момент тупая тянущая боль где-то внутри не будет давать о себе забыть. Кто бы мог подумать, что однажды ему придётся описывать того, кто описывал соулмейтов вместе с ним. Младшенький Чангюн, неизменный напарник — теперь не более, чем очередной объект очередного дела соулмейтов. Парень в его руках, Ю Кихён. Красивый. Из них вышла бы потрясающая пара, если бы не суровые законы этого мира. Хёну не выразит ни одной эмоции и закончит своё дело молча. Молча проводит санитаров с носилками, молча оклеит уже переставшую быть чужой квартиру, которая теперь достанется кому-то другому. Молча выйдет из подъезда, чтобы столкнуться на входе со светловолосым парнем: тяжёлое дыхание и взлохмаченный внешний вид красноречиво намекнут, что сюда он как минимум бежал. — Составитель, да? Ю Кихён здесь? Его уже увезли? Куда? — сплошным словопотоком без пауз вывалит блондин, схватив Хёну за плечи. — А вы, собственно, кто? — наглости незнакомца останется только удивляться, ведь не каждый так сходу решится наброситься на составителя. — Шин Хосок, его друг! Как насчёт ответов на мои вопросы? Всем известно, что составители не должны отвечать на вопросы гражданских, но этот парень, похоже, готов выбивать информацию даже силой. А судя по широким плечам и крепкому телосложению — её у него не мало. — Не шуми. — Хёну вздохнет устало и решит сделать единственное в своей жизни исключение. Может, потому, что паника пополам с решимостью в глазах блондина будет отражаться слишком сильно, а может и потому, что бессознательно подчинится своей злой судьбе. — За мной в машину, подкину до участка. Блондин, назвавшийся Хосоком, улыбнётся мимолётно, но ярко, и может, Хёну улыбнулся бы в ответ, но вдруг застынет на месте, бессознательно прижав ладонь к нагрудному карману с нашивкой бабочки, под которым внутри бьётся сердце. Нарастающее тепло в груди и болезненное жжение на запястье.