ID работы: 6747403

Каково же это?

Гет
PG-13
Завершён
17
Размер:
5 страниц, 1 часть
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора / переводчика
Поделиться:
Награды от читателей:
17 Нравится 11 Отзывы 2 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
      — Миссис Уайт, каково это — быть женой одного из самых завидных мужчин мира?       Эви устало вздыхает, натягивает на лицо дежурную улыбку и выдает давно заезженную фразу:       — Так же, как и женой любого другого мужчины.       Низенькая репортерша корчит недовольную мину, но больше ничего не спрашивает; сливается с толпой журналистов и постепенно пропадает из поля зрения.       Эви открывает заднюю дверцу водительской машины и невольно замирает. У противоположной стороны сидит Адам, лениво облокотившись о бортик. Он бросает на неё мимолетный взгляд и вновь отворачивается к окну, продолжая угрюмо поглядывать на журналистов. Эви мнется всего секунду и садится на сиденье, едва успев захлопнуть дверцу перед тем, как круглый динамик микрофона ударил бы ей в нос.       — Мистер Уайт, Мистер Уайт, вы можете как-то прокомментировать свое поведение на минувшем вечере? — тычется в окно щуплый мальчишка, но ответа не дожидается, потому что двое охранников буквально оттаскивают его от машины.       «Да, Мистер Уайт, можете прокомментировать?» — хочется Эви спросить, но вместо этого она лишь хмыкает, видя, как челюсти Адама напрягаются.       Ей даже хочется добавить, что комментировать есть разве что его блядство и желание залезть под каждую юбку, но опять же осекается и прикусывает язык до боли. Она привыкла.       Она не обращает внимания на навязчивый аромат женского парфюма, наверняка не выветрившегося после минувшего благотворительного вечера. Не обращает внимания и на багровые следы, вульгарно выглядывающие из-за ворот белоснежной рубашки мужа. И на торчащее из-под сиденья горлышко бутылки виски с красными отметинами женских губ. Ей даже кажется, что они двигаются, глумливо извиваются в коварную улыбку и победно смеются в лицо. Будто кричат «эй, посмотри, я провела ночь с Адамом Уайтом — одним из самых богатейших людей планеты и твоим мужем». Но ей совершенно нет до этого дела.       — Роберт сказал, что ты снова начала ходить во сне, — вдруг выдает Адам, сталкиваясь с ней взглядом. Он смотрит исподлобья, сверлит, выжидает, и Эви не выдерживает: опускает взгляд и начинает рассматривать кремовую обивку кожаного сиденья.       — Да, это так, — выдавливает из себя, мысленно сетуя на излишне болтливого дворецкого, из-за которого ей приходится терпеть эти напряженные минуты рядом с собственным мужем.       Ей вдруг вспоминаются родители, для которых разговоры в поездках считались абсолютно нормальным явлением. Они обсуждали бестолковые вещи, болтали и болтали совершенно ни о чем, и Эви, будучи совсем ребенком, чувствовала теплую, комфортную идиллию между ними и чистейшее единение душ.       Она же с трудом может сидеть рядом с мужем, и не потому что испытывает к нему ненависть или отвращение, нет, ей просто неуютно рядом с ним, пусто. Словно он незнакомый человек, а незнакомцев Эви побаивалась и остерегалась.       — Он также сказал, что в этот раз все обстояло гораздо хуже, — давит Адам, словно пытается выжать из неё какое-то признание.       А признаваться, собственно, было в чем, но Эви не собирается изливать ему душу. Вместо этого тянет время, теребя в руках зеленый шёлковый шарфик. Уже съела всю помаду с губ, и теперь на языке чувствуется резиновый привкус с противным цветочным ароматом.       — Роберт как всегда преувеличивает. Все в порядке, — она даже выдавливает из себя неуместную улыбку, но и та получается какой-то дерганной, кривоватой и Адам это замечает.       — Ты чуть не вышла из окна. По-твоему, все в порядке? — его голос сквозит неприкрытой иронией, и Эви с трудом сдерживается, чтобы не огрызнуться. Она ненавидит его вопросы об её сомнамбулизме, ненавидит, когда он строит из себя заботливого мужа, будто ему есть дело до того, как проходят её одинокие ночи в огромном мрачном поместье Уайтов.       Она ненавидит его притворство.       — Лекарства, которые тебе выписала миссис Маллес, где они? — допытывается Адам, и она понимает, что загнана в тупик.       — Не знаю, — по-детски уклоняется, а в голове проносится призрачная картинка белых круглых таблеточек, ровным потоком смывающихся в унитаз.       — Это не ответ, — терпеливо заверяет Адам.       — Какой вопрос, такой и ответ.       — Хорошо, — спустя некоторое молчание соглашается он скорее для себя, нежели чем для неё.       Он спускает ей с рук безбожную ложь и вновь отворачивается к окну, а Эви отчего-то кажется, что это не последний их разговор. ***       Звон ключей неприятно режет тишину. Адам аккуратно поворачивает ключ в замке. Раздаётся щелчком, и он входит в дом, по пути скидывая промокшее от дождя пальто на диван. Следом летят ключи и пиджак. Он разувается, откидывает грязную обувь куда-то в угол и ослабляет узел галстука, подмечая, что мечтал это сделать весь день. Графин виски, поблёскивающий янтарём в свете камина, так кстати попался ему на пути, и Адам берёт его и поднимается наверх, но уже около кабинета останавливается, уловив какое-то движение в конце коридора.       Он почти испытывает мимолётный испуг. Точно призрак, выбравшийся из склепа четы Уайтов, Эви тихо шаркает в приглушённом свете торшеров. Её мешковатая белая сорочка невесомо развевается, а пустой взгляд смотрит перед собой — на Адама. Ему хватает доли секунды, чтобы понять, что она снова ходит во сне.       Его сердце ухает вниз, когда она заворачивает за угол, к лестнице. Он вдруг ясно осознаёт, что если не остановит её, то она непременно расшибётся и, не дай боже, что-нибудь сломает. Графин выскальзывает из его рук и с глухим звуком падает на ковер, разливаясь темным пятном на красном бархате.       «Почти как кровь», — проносится у него в мыслях.       Одна нога Эви уже распахивает воздух, когда Адам осторожно хватает жену за плечи и, стараясь не разбудить, разворачивает лицом к себе и подхватывает на руки. В его пальцах пульсирует, в груди отстукивает барабан, ведь еще секунда, жалкое мгновение, и она бы полетела кубарем и кто знает, выжила бы вообще.       Он идёт вдоль по коридору, переступая через пятно разлитого виски. В её спальне тепло, даже жарко и витает сладковатый аромат лаванды и лимонных пирожных, которые она так любит. На стеклянном столике в окружении бесчисленных чашек лежит Чарльз Диккенс, а к комоду привалились белоснежные холсты.       Адам редко заходил в её комнату, а если и бывало, старался не задерживаться. Почему-то там его всегда одолевало странное чувство, что он здесь лишний, неуместный, как мрачная туча на ясном небе. То ли в комнате Эви слишком уютно и светло по сравнению с другими комнатами поместья, а он слишком привык к мрачному, почти готическому интерьеру, то ли от того, что это её территория, ступать на которую он не имел никакого права.       Простыни на её кровати смяты, а одеяло и вовсе комком валяется на полу. Адам укладывает Эви, поднимает одеяло и осторожно накрывает жену. Она морщится во сне и недовольно хнычет, прежде чем вновь скинуть одеяло и перевернуться на бок, забавно подложив при этом руку под щёку. Адам улыбается уголками губ и ведомый неизведанным порывом касается её щеки, чувствуя, как горяча и нежна её кожа. Ведёт пальцем по скуле, где полоской разлёгся небольшой шрамик, полученный ею в далёком детстве, когда она упала с качелей; по шее, окольцованной тонкой золотой цепочкой с небольшим крестиком (ярая католичка, воспитанная в строгой вере в Единого и Всевышнего, когда он отъявленный атеист); острой ключице, укрытой волосами, её чудесными каштановыми волосами, источающими сливочный аромат. Адам помнит, что на солнце они отливают красным и кудрявятся при намокании.       Э-ве-ли-на.       Просто Эви, вечно опаздывающая по утрам, но не изменяющая себе в привычке пить приторный чай с молоком и есть не менее приторные пирожные, которые она ест прямо руками, безжалостно пачкая страницы её любимой «Лавки древностей». Сколько раз она читала её? Десятки? Сотни? Кажется, никакую другую книгу Адам не видел так часто у неё в руках, как эту.       Просто Лина по вечерам с кистями в руках и мольбертом перед собой, беспощадно вырисовывающая свои десять тысяч миров.       Он знает о ней гораздо больше, чем следовало, и от этого осознания он чувствует, как нечто затрагивает самые дальние струны души. Тянущая боль, не физическая, она гораздо глубже и страшнее: заставляет касаться шелковистой кожи и вдыхать приятный, будоражащий запах её волос снова и снова.       Адам отдёргивает руку, будто обжёгся. Запускает пятерню во всё ещё влажные волосы и нервно ерошит. Всё-таки привязался к ней, хоть и гнал это пагубное чувство, не приносившее ему ранее ничего светлого. Прятал за шестьюстами шестьюдесятью шестью печатями, но все равно привязался.       Нет, привязанность — всегда слабость, а он не переживёт потери ещё одного близкого человека.       Адам поднимается с её постели и подходит к двери, но в самый последний момент оборачивается. Эви прижимает колени к груди, и Адам некоторое время колеблется, но все же поднимает с пола одеяло, вновь накрывает жену и бесшумно выходит, прикрыв за собой дверь.       — Если вы планируете разразить пропасть между вами и вашей женой, то вы на правильном пути.       Адам почти дёргается, услышав голос дворецкого. Роберт, безукоризненно тактичный, в идеально выглаженном чёрном костюме и уложенными седыми волосами, стоял неподалёку и по взгляду его выцветших глаз Адам понял — тот все видел.       И вдруг стало как-то паршиво, как-то стыдно, будто его застали за чем-то неприличным, вроде подросткового секса в кладовой или распитии дорогущего отцовского виски. Но, если и толика смущения промелькнула на его лице, то тут же была скрыта за маской отчуждения и бесстрастия.       В руках Роберт держал газету, первая полоса которой вопила жирным заголовком «Адам Уайт — успешный бизнесмен и ужасный муж?». Внизу же — фотография с минувшего благотворительного вечера, где он и Арианна Бюжо — дочь французского магната, в спешке покидают благотворительный вечер.       — Пиар. Гюстав Бюжо, я был у него в долгу. Он попросил довести его дочь до отеля, чтобы она попала на первые строчки «Times», — пожал плечами Адам.       Дворецкий укоризненно взглянул на длинноногую девушку с фото.       — И она, как истинная француженка, предложила выпить вина с круассанами?       — Скорее продемонстрировать блестящий навык французского поцелуя, — скривился Адам, вспоминая настырные губы ненасытной девчонки, оставляющей на его шее больные засосы. — Я все вовремя остановил. Ничего не было.       — Но ничего не рассказали Эвелине, — поджал тонкие, сухие губы Роберт.       Адам закатил глаза и раздражённо выдал, забывая о том, что через стену спит жена:       — Хватит, Роберт! Так будет лучше.       — Лучше причинять чудовищную боль любимой женщине, чем позволить ей быть рядом? — дворецкий вопросительно изогнул кустистую седую бровь. — Неужели жизнь не преподала вам урок?       Адам вдруг резко вскинул на него взгляд. На лице его, вдруг побелевшем точно бумага, отразились древние, казалось бы, совсем позабытые, похороненные под сенью безразличия, но помнимые дворецким эмоции. Будто личина, носимая им изо дня в день, из года в год раскололась точно стекло, обнажая старые загнившие раны.       — Она погибла из-за того, что я был рядом, — голос его болезненно надломился. Роберт вдруг чётко осознал простую истину — дыра в душе Адама не затянулась ни на дюйм. Он скрывал её в себе долгие годы, прятал её за масками жёсткости и безразличия, топил в работе и алкоголе, вместо того чтобы научиться жить с ней.       — Валерия, — почти шёпотом, как запретное, сказал Роберт. И Адам дёрнулся, как от удара. — Прошло десять лет.       — Я помню всё так же, как будто это было вчера.       Они замолчали. Адам, зажмурив глаза, потирал переносицу двумя пальцами, Роберт злился на себя за то, как был слеп все эти годы. Нет, нет, он не был слеп — он был безучастен. Он видел, как Адам таскается с этими светскими львицами, как вечерами закрывается в своём кабинете и пьёт, как убегает от реальной жизни, утопая в пороке всё сильнее. Он наивно полагал, что союз с Эвелиной поможет ему вновь обрести часть себя, но, кажется, никогда ещё так не ошибался.       — Её сомнамбулизм прогрессирует. И если вы не поможете ей, если будете продолжать свои выходки, всё станет гораздо хуже.       Адам задумался, сверля взглядом дверь в комнату Эви, а после кивнул и выдал:       — Я подам на развод. Так будет лучше для неё.       В спальне Эви раздался хруст: не то чашка разбилась, не то сердце.
Отношение автора к критике
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.