Совсем ничьего

У Люцифера давно нет крыльев. Черный громоздкий ноут покоится где-то на свалке металлолома. Шесть татами тоже провалились в небытие. Иногда на улице Люцифер может зацепить осколок фразы прошлого, поддеть носком ботинка и запустить в полет по тротуару, пока оно не разобьется вдрызг о какой-нибудь бордюр. Черное пальто давно перегнило в удобрение для кувшинок, и потому руки Люцифер хранит в карманах у кого-то одолженной куртки. Фиолетовые патлы выгорели в токийских огнях до сиреневых. Люцифер уже давно их обрезал, почти под корень, только они, слишком быстро наверстывают упущенное. Снова челка лезет в глаза. Желтая кепка покоится на могильном камне лысого старикашки. Люцифер был там – один раз. Специально принес мелок и подрисовал на годах прошедшей жизни хоровод желтых звезд. Квартира пустая – синие стены и каменный пол. Ну, на кухне еще раковина и совсем неуместные истрепавшиеся занавески – Сузуно подарила перед тем, как уехать, а ему было слишком лень разбираться, как отдирать их от стен. Так и остались. Остались. Люцифер с досадой прихлопывает первого весеннего комара. Тот не хочет умирать – уворачивается, и, предупрежденный, улетает поближе к люминесцентному свету ламп. Люцифер хмыкает. Ладонь от бесполезного удара о стену саднит. Люцифер меряет город шагами. Широкими, быстрыми. Только он все еще разворачивается посередине дороги на пешеходном переходе и сворачивает в противоположную сторону, скрываясь от толпы в переулках. Токио Люцифер теперь знает до последнего закоулка. Больше его не пугают ни толпы, ни фонари, ни парочки в день Святого Валентина. Город больше не лает на него хрипло и завывающе. Люцифер сумел посадить город на цепь и себя – на твердое обещание не приближаться к будке с местной породой цербера на расстояние ближе, чем буква Ё. Не очень-то и хотелось. Главное – только не домой. Там ждет пустота и сквозняки неплотно закрытых окон. Люцифер приземляется на бордюр. Где-то кошки орут по весне или раннему лету, или поздней осени, или тотальной бесконечной зиме. Одна – черная – ластится. Люцифер рассеянно чешет ее за ухом. Приглаживает взъерошенную шерсть. Если бы ее почистить, промыть чаем глаза или просто пригреть, наверное, она стала бы белой. Люцифер отпихивает ее носком ботинка. Это не весело. Ну, не смешно. Она трусит позади. Наверное, думает, у него есть с собой что-нибудь. Люцифер почти смеется – своим тусклым теперь, глухим, выгоревшим, пыльным голосом. У него с собой только горсть черных куцых перьев да обрывки воспоминаний, припорошенных песком. Бери – не хочу. – Ночью все свои спят. Только чужие шастают. Слышишь, только чужие. Вот и проваливай. – Люцифер протискивается в тяжелую железную дверь пожарного выхода. Кошка пялит на него зеленками глаз – ведь все понимает и все равно успевает прошмыгнуть так, чтобы Люцифер это заметил только на двадцать втором этаже. Четыре утра (или пять). Люцифер не знает – просто в августе предрассветные сумерки почему-то всегда наступают неповоротливее и тише. Машины слышно. И поливалку. И солнце. Там, из-за башен центра. Кошка сидит на перилах балкона, дуновение ветра – и ухнется в пропасть. Но почему-то не ухается. Люцифер вплетает черные перья в ее шерсть. От пропасти его тоже отделяет всего ничего. Он слышит ветер и сонный город, и черт расшибись что еще, и он отпускает руки. Он все еще не привык вспоминать, что черных крыльев за спиной больше нет. И никогда не было. Люцифер еще долго-долго будет стоять вот так, облокотившись на серые перила навстречу солнцу, слепящему выцветшие глаза. И когда человек, специально вставший пораньше, чтобы успеть перекурить перед очередным начавшимся днем, откроет окно, он ничего – совсем ничего - не увидит. Белая кошка незаметно прошмыгнет у него под ногами.