Почти четыре. Неслучайное «снова».

Утро следующего дня вступило в силу только после третьего - контрольного звонка будильника, когда пути к отступлению были окончательно перекрыты. Радовал только тот факт, что на дворе май, а значит, совсем скоро ежедневные подъёмы по утрам строго по будильнику на целых три месяца прекратятся. Впрочем, для некоторых обитателей этой квартиры даже этот факт не являлся весомым аргументом, чтобы просыпаться и куда-то идти. - Тася, ты меня слышишь? Пятый раз повторяю: вставай! - в очередной раз распахнув дверь в комнату дочери, возмутилась девушка, уже повышая на неё голос. - Да встаю я, встаю, - пробубнила ей в ответ девочка, всё же оторвав голову от подушки и соизволив встать. За прошедшие три с половиной года поменялось многое, но кое-что осталось неизменным: Поля по-прежнему сама готовила завтрак по утрам, сама заплетала и чаще всего сама отвозила дочь в школу, если мужу было не очень удобно это делать. А теперь, когда они снова остались вдвоём, все обязанности окончательно и бесповоротно пали на её хрупкие плечи, что стойко выдерживали временные трудности. И мысль о том, что летние каникулы уже очень скоро, грела не столько потому, что не придётся рано вставать по утрам, а потому что у неё будет целых три месяца, чтобы наладить быт без мужа и вновь научиться существовать без его помощи. Разумеется, второй за восемь лет жизни развод родителей тоже играл огромную роль в Тасином восприятии этого мира, но уже не казался таким ужасным, как тогда. Она видела, что родителям просто тяжело быть вместе, что они банально не могут спокойно позавтракать, потому что завтрак с большой вероятностью закончится конфликтом на почве недопонимания. И они уже не пытались как-то это исправить, чтобы всё наладилось. Они единогласно приняли решение развестись и раз и навсегда закрыть эту тему. Любовь благополучно прошла с годами, и не спасало уже ровным счётом ничего. Ни совместный ребёнок, ни общие интересы, которых за годы совместной жизни появилось довольно много, ни даже отдых исключительно вдвоём. Следующим пунктом в списке утренних дел был завтрак, за которым Пелагея решила поднять ту самую тему, что не давала ей покоя со вчерашнего дня. - Тась, а ты помнишь Диму? - неожиданно спросила она, отчего её дочь на секунду даже перестала жевать. - Какого Диму? - переспросила Тася, так как несколько секунд на размышление никак не помогли ей вспомнить. - Ну-у, помнишь, когда мы с папой расходились первый раз? Мы ещё ездили к нему в гости, ты с его собакой играла, помнишь? - пытаясь вспомнить, как можно больше совместных моментов, уточнила девушка. - Это тот, который бабушке не нравился? - с трудом, но припоминая, хмыкнула та, получив утвердительный кивок. - Помню, а что? - Я его вчера встретила в магазине, и он пригласил нас к себе на ужин в субботу. - Как ты его встретила? - Так получилось, что его дочка случайно врезалась в меня, когда бежала, а потом оказалось, что он сейчас в Москве... В общем, это неважно! Ты поедешь? - вкратце обрисовав ситуацию, спросила девушка. - Но мне папа обещал, что мы пойдём гулять в субботу, - нахмурилась девочка, отодвинув тарелку с недоеденной кашей, - Зачем мне вообще туда ехать? Это же твой друг, а не мой... Слово «друг» странным образом резануло по ушам Пелагеи, что со вчерашнего дня не могла выкинуть из головы встречу с Димой и эту девочку, до безумия похожую на него. Девочку частично с её именем. Девочку, которую он так сильно любит, не скрывая этого. Сама ситуация казалась смешной и местами абсурдной, а подсознание невольно возвращалось к событиям четырёхлетней давности. Он исчез из её жизни так же внезапно, как появился четыре года назад. Весь такой родной среди чужих и раздражающих людей. Тот, кому она изливала душу. Тот, с которым она изменила собственному мужу, находясь в разводе. Тот, кто хотел как лучше, а сделал как всегда. И все эти четыре года она знала о нём лишь самую малость: что у него родился ребёнок, что вроде бы это дочка, но об имени не сообщалось ни в одном интервью. Она очень надеялась, что теперь он наконец-то счастлив, изредка вспоминая то хорошее, что между ними было. Она жила своей жизнью, воспитывала дочь и почти не думала о нём. Оставалась какая-то недосказанность, что была ровесницей его дочери. Оставалось что-то, что тем вечером он не решился сказать ей по телефону в аэропорту, а затем и вовсе выкинул симку. И от мысли, что судьба - не дура, и вот так банально сумела свести их вновь, становилось не по себе. Что касается Таси, то за четыре года из её памяти стёрлось многое, но не всё. Нельзя сказать, что она в красках помнила, как переживала разрыв родителей, но и провалами в памяти тоже не страдала. Она действительно помнила того самого Диму, что поначалу ей жутко не нравился и, как ей казалось, претендовал на роль её отца, но постепенно неприязнь прошла, и возникло своё некое понимание этой ситуации. Она не знала, зачем в вечер перед его свадьбой её мама ездила к нему домой, предварительно отправив её к бабушке. Она не знала, почему он уезжал буквально следующим вечером, прощаясь именно с ней, а не с мамой. Она не знала ровным счётом ничего об истинных мотивах поступков взрослых людей, но чувствовала. Чувствовала, что должна отдать ему своего любимого плюшевого медведя. Чувствовала, что должна обнять маму, хоть по сути ничего и не произошло. А сейчас она достаточно выросла, чтобы понимать и принимать те моменты, которые четыре года назад казались ужасно несправедливыми. Она всё так же продолжала заниматься фигурным катанием, несмотря на мамино неодобрение после полученной серьезной травмы ноги. Она хорошо училась, имея желание радовать родителей и стимул в виде разного рода поощрений. И её мало интересовали какие-то там ужины со старыми мамиными друзьями, которых она бы, наверное, даже не узнала сейчас, случайно встретив, просто-напросто не догадавшись, что знакома с ними. И, наверное, её очень даже можно было понять. - Поль, ну не вертись, а то криво получится, - попросил мужчина, аккуратно переплетая пряди волос дочери и пытаясь заплести ей косички, которые давались с большим трудом. Если Пелагея за восемь лет жизни научилась делать на голове Таси различные причёски, то у него пока не очень получалось, потому что опыта было слишком мало. - Больно, - возмутилась малышка, невольно сморщившись. - Потерпи ещё капельку, - и сам стараясь поскорее закончить эту игру в парикмахера-стилиста, отозвался он. Он заплетал ей косы, готовил кашу и укладывал спать все эти три с половиной года, не зная на свете большей радости, чем её улыбка. Если у отчаявшихся есть свой аппарат искусственного дыхания, то у него - она. Его личные два больных слога, ради которых хотелось дышать и жить. Его личная Поля, которая не скажет, что любит другого, и не сделает так больно, как было однажды. Он не верил, что так бывает. Не верил, что сможет стать хорошим отцом, но точно знал, что сделает для этого всё. За три с половиной года он стал намного серьёзнее и окончательно повзрослел. Те глупости, на которые мог решиться тот Дима, нынешний бы уже не одобрил. Это проявлялось почти во всём: в отношениях с людьми, в работе и в жизни, но только не в воспитании. Он не мог быть таким строгим, как Алёна, которую Полина слушалась практически всегда. Не мог прикрикнуть или, хуже того, ударить её, когда баловство выходило за пределы дозволенного, когда на часах было уже около одиннадцати, а она всё ещё не собиралась спать и носилась по комнате с дикими визгами, открыто демонстрируя ему свой «протест» и зная, что он останется безнаказанным. И там, где мама поругает, папа непременно пожалеет и всё равно разрешит то, что было запрещено. Может быть, после этого нарвётся на дискуссию на тему воспитания ребёнка, выслушает от Алёны много всего «хорошего», но в глазах Поли останется самым лучшим папой на свете, и разве не это главное? - Давай ещё две ложки? - глядя то на тарелку каши, то на ребёнка, уговаривал Дима. - Не хочу! - замотала головой Полина, не поддаваясь уговорам. - А я тебе конфету дам, - медленно, но верно переходя на подкуп, предложил он, - Твою любимую, между прочим! Молча открыв рот и через мгновение проглотив ещё одну ложку ненавистной каши, она больше не могла сопротивляться, так как конфеты - это слишком весомый аргумент. - И ещё одну, - настоял Билан, надеясь, что и третья ложка тоже пролезет, если вовремя не остановится. - Не-е-т! - протянула девочка, прекрасно понимая, что это уже третья ложка, которой не было в «договоре». И дабы наверняка убедить папу в том, что у него больше не получится впихнуть в неё ни одной лишней ложки, она смело смахнула тарелку с кашей с подставки своего высокого стула, где восседала каждый приём пищи, и громко засмеялась. - Поля, блин, ну что ты творишь? - тут же подскочив за тряпкой, возмутился он, но в ответ услышал лишь заливистый смех дочери, что действительно считала это очень смешным. - В кого ты такая вредина? - Вредина, - повторила Поля, начав смеяться ещё сильнее, словно повод уже был не нужен. - Нельзя так делать, - пригрозив указательным пальцем, сказал Дима, но свести с её лица эту хитрющую улыбку было невозможно, как и объяснить, что так нельзя. Он хотел быть строгим, но не мог устоять перед её заразительным смехом, как ни пытался. В конце концов, пол можно вытереть, а тарелка в доме не единственная. В конце концов, она не окно разбила, а всего лишь тарелку. В конце концов, он всё равно не сможет быть с ней строгим ближайшие пару лет, а может, и вовсе никогда...