Больно.

      И снова чувство суеверного страха охватывало его. Он мерными шагами вновь направлялся в одно и то же место, изо дня в день чувствовав порхающую надежду на то, что всё будет хорошо, и угнетающее отчаяние, ведь всё может измениться в худшую сторону. Волнение изнутри не уходило, когда он снова шел по белым коридорам ярким солнечным утром. Все двери были как одна; двери, ведущие на грань с жизнью и смертью. В его глазах выделялась лишь одна, именно та, ручку которой изо дня в день открывала его кисть. Скрип. Он плотно знал график всех процедур; дезинфекция палаты уже была проведена врачами, а смена капельницы произошла ровно семь минут назад. Спокойно перешагнув порог комнаты, он снова погрузился в её атмосферу. Не устающая пищать электрокардиограмма эхом разносила свои звуки по всему пространству белой комнаты, перебивая чириканье птиц, доносившееся с улицы через чуть приоткрытое окно, к которому он и направился. — Сегодня хорошая погода, — выдавил Хаджиме, раскрыв шторы и открыв окно больше. Ответа не было. Зажав в руках портьеры, свисающие по обе стороны окна, он печально окинул взглядом медицинскую кровать, на которой лежал человек, ради которого он здесь. И из-за которого он так зол. Зол на то, что не мог ничем помочь избежать этого. Он даже не пытался, и, как он считает, оправдания в духе «не знал» не спасают его. С каждым днем состояние его любовника становилось только хуже. Казалось бы, Хината только одарил его счастьем, о котором, по его словам, он даже и не мечтал, и случилось это. Как ужасно. Ухудшалось и моральное состояние Хаджиме. Он терзал себя, резко впадал в глубокие размышления, — которые оканчивались лишь одним и тем же выводом, — стал проводить в коме бóльшую часть своего времени, уходя домой лишь отоспаться, что, впрочем, плохо удавалось. Но он по-прежнему не терял надежды. Надежды на то, что в один день он придёт, и Комаэда вновь улыбнется ему своей теплой лучезарной улыбкой, которая так успокаивает душу, что бы ни случилось.

***

Прошло уже пять дней с того момента, как Нагито попал под зловещую капельницу, игла которой была воткнута в вену локтевого сустава левой руки. Лег он и под аппарат искусственной вентиляции лёгких, потому как в последнее время его состояние не давало ему дышать нормально, что не переставало напрягать Хаджиме. Он всё так же не уставая приходил к нему в палату. Скорее всего, любому другому человеку это давным-давно надоело, и он бы ждал звонка врача, но Хината всегда сильно волновался по поводу здоровья любимого человека, и именно поэтому он просто так не мог не прийти в комнату с назойливыми писками электрокардиограммы, от которых уже было противно. Чувства Хаджиме будто дёргали его за ниточки каждый раз, когда он переходил порог больницы. Даже вид белой двери, которая ему была так знакома, не пугал его настолько сильно, как один только взгляд на больницу. И как бы палата менее не трогала его моральное состояние, ему всё равно было невероятно больно при взоре на очертание Нагито, находящегося на медицинской кровати столь долгое время. В очередной раз он перешёл границу между белым коридором и одноимённой, такой же белой палатой. Он снова направился к окнам, солнечный свет через которые перекрывали так знакомые шторы. Темноволосый распахнул их, открыв вид на столь яркую утреннюю погоду, которую увы не увидит его парень. — Хей, Нагито, сегодня уже нет ливня и светит солн… Хаджиме не успел продолжить. Учащённый писк электрокардиограммы сбил его и без того дрожащую речь, которую он только и мог выдавливать каждый раз, как приходил утром. Хината запаниковал. В такой же панике он принялся звать врачей, которые обслуживали в палате Комаэды. «Пульс участился, но не смертельно», — это именно то, что сказали врачи, предварительно успокоив взъерошенного парня тем, что всё в порядке. Но он знал, что ничего не в порядке. Так не должно быть. Весь этот день он решил просидеть в палате, следив за состоянием Нагито. Он пытался говорить, обращаясь к нему, но каждый раз это скатывалось к мысли, что, подумав логически, он говорит сам с собой, и со стороны это казалось довольно жутко. Поэтому по приходу врачей, которые время от времени проводили дезинфекцию палаты и смену капельницы, — а также проверку его состояния, — он резко замолкал, или же уходил прогуляться по больнице, хотя смотреть там было не на что. Наступил вечер. На улице темнеет, луна становится в небе всё выше, постепенно на вечерних улицах зажигаются яркие жёлтые фонари, а окна одно за другим разгораются внутренним светом. Звезды на небе мало-помалу начинают показываться, что создает красочный вид с окна. Такой вид, за которым любил наблюдать Комаэда. Хаджиме решил отбросить все разъедающие мысли, заполнявшие его голову, но они лишь сильнее набегали и оставалось только терпеть. Он подвинул стул по правую сторону от Нагито, взял его настоящую ладонь с хоть и кривыми, но идеально тонкими пальцами, и зажал между двумя своими. Парень смотрел на нее таким стеклянным взглядом, что при его виде бегали мурашки по коже, но на самом деле в голове вертелось столько тёплых мыслей, сколько у обычного человека в такой момент не бывает. И какими бы они приятными не были, они все равно в какой-то степени приносили ему дискомфорт. Через заполняющие мысли в уме он и не услышал, как пульс на электрокардиограмме вновь участился. Хинату снова охватила паника. Было уже темно, почти что ночное время, а обычно в ночь работает не так много персонала, и как бы Хаджиме не звал, то они либо не слышали, либо находились в другой части больницы. Тем временем пульс учащался всё сильнее. — Да от вас помощи не дождёшься! — злобно отрезал Хината, хлопнув дверью и надеясь на свой хоть и маленький, но всё равно талант врача. «Хочешь что-то сделать — сделай это сам…» — Подумал он про себя, борясь с замком, который так не хотел закрываться, будто на зло. С торжественным и долгожданным звуком щелчка в дуэте донёсся и писк кардиограммы. Последний писк. Хаджиме остановился и замер в одной позе. В один момент его сознание просто отключилось, будто его никогда и не существовало. Он медленно развернулся, дабы убедиться, что всё это правда и он не ослышался, что всё это не какая-нибудь злая шутка аппаратуры. И оно им не было. Пребывая в шоковом состоянии, он, не сводя глаз с показателя электрокардиограммы, аккуратными маленькими шажками снова присел справа от Комаэды, который… был мёртв? Нет, в голове не было такой мысли. Ни в коем случае. Он окинул лежащего потерянным и отчаянным взглядом, что красиво блестел под палатной лампой. Взяв холодную живую руку, его согнуло пополам. В голове прокручивались не самые приятные мысли. Сколько всего не было сказано, сколько всего он не показал и не сделал… Как эгоистично он вел себя в некоторых ситуациях, сколько всего умолчал… Больно. Мысленный поток буквально заполонил его голову. Он думал, что больше никогда не сможет почувствовать тепло его тела, или сладость его алых губ… Никогда больше не услышит его такой хриплый голос спросонья, который заставляет мурашек бегать сотни дистанций по коже раз за разом… Не увидит, как он проливает слезы, злится, радуется, а его такая мягкая и заботливая улыбка не согреет Хаджиме унылыми дождливыми вечерами… Больше не услышит, как он произнесет свое любимое слово, или как скажет, что этот вечер прекрасен… Никогда не услышит то самое по-детски наивное «Хината-кун!» при каждой встрече. От таких мыслей сердце сжималось в груди. Невольно большие капли слез покатились по и без того красным щекам, капая с подбородка на светлые джинсы. Всё то, о чем он думал не могло казаться чем-то хорошим даже для самого ненормального. Хаджиме быстро отдернул руки от холодного запястья Комаэды. Оно всегда было холодным, но сейчас был именно тот предлог, под которым можно было полноправно волноваться. Он быстро схватился одной рукой за живот, сжав ткань рубашки; другой же закрыл себе рот, губы на котором сжались в тонкую полоску, стараясь лишний раз не издавать криков, которые вполне он мог выдавить. Хината не мог контролировать эмоций. Он больше не сдерживался, как обычно мог делать рядом с Нагито. А ведь следовало начать это делать раньше. Его будто оглушило; он больше не слышал посторонних звуков, не мог их расслышать даже если бы попытался — заполненная мыслями голова не могла дать ему нормально услышать. Хаджиме согнуло ещё больше, уж слишком сильно мысли разъедали его. Из-за всех внутренних шумов он и не расслышал, как электрокардиограмма вновь пришла в свое обычное состояние, а лежачий любовник, очнувшись после долгого и мучительного сна, пребывая в вялом состоянии, одной рукой принялся кое-как снимать аппарат для искусственной вентиляции лёгких, испытывая крайне сильную слабость. Он уже прекрасно увидел сквозь слезящиеся от света глаза, что рядом сидел его парень, словно переломанный пополам, тихо всхлипывая и постанывая себе под нос. Случайно ударив локтем в попытках избавиться от проклятущего устройства на рту рядом стоящее растение на тумбе справа от него, Нагито опрокинул его. Мимолетный звук разбитого стекла как по щелчку пальца привёл Хинату в чувства: он вновь оказался в реальности. Обернувшись на источник звука, темноволосый парень сначала не понял, как это могло произойти, но его мысли перебил тот самый надоедающий писк электрокардиограммы, от которого в одно время его так сильно тошнило. Он посмотрел на очнувшегося Комаэду опухшими от слез глазами, быстро вытер их рукавом и, оставаясь в полном недоумении, не осознавая того же, помог снять аппарат ИВЛ обессиленному пациенту. Держа его в руках, Хаджиме замер в одной позе и ещё раз взглянул в столь бездонные глаза второго, которые вновь ловили свет палатной лампы и отражали его. — Х-Хината-к… — Аккуратно и тихо уж было начал Нагито, но его прервали крепкие объятия темноволосого парня, спрятавшего лицо в плече первого. Он уже не рыдал так сильно, как это было до этого; если слезы и капали, то это были слезы искреннего счастья. Правая рука Комаэды с трудом потянулась к согнутой спине Хаджиме. Он хотел обнять его, но получилось так, что он лишь бессильно положил её на второго, потому как больше не мог напрягать её ещё сильнее. Хината отстранился. Он вытер слезы с щек и глаз руками, при этом слегка усмехаясь, выжимая смешки на каждом выдохе. Конечно, смех был основан на нервной почве, что придавало ему ещё большей жуткости. — Прости, не хотел, чтобы ты видел меня в таком виде, — с трудом выдавил Хаджиме, пытаясь вести себя как прежде, что ему совершенно не удавалось. — Нет-нет, это, — осматриваясь вокруг попытался подбодрить его беловолосый задорным тоном, — скорее всего… я виноват, верно? — Не виноват ты ни в чем! — казалось бы злобно хотел прошипеть второй парень, но в конце смягчил интонацию, вернувшись в голове к тому, что было несколькими минутами ранее. Хаджиме объяснил всю ситуацию досконально, практически не упуская ни одной детали. По виду Нагито после рассказаного сложно было не сказать, что по его лицу заметно чувство вины. — Слушай, — на выдохе начал темноволосый, — ты ни в чем не виноват, всё в порядке. Сейчас ты в сознании и просто представить не можешь, как же я рад, — бодро закончил он, при этом придвинувшись к Комаэде ближе лицом к лицу. — Но всё же я… Начал было пациент, но его быстро прервали. Прервали такие теплые губы первого, которые присоединились к нему. С каждым заходом Хаджиме всё углублял поцелуй, ясно давая понять, что сейчас всё хорошо и стало как раньше. Он прекрасно знал, что его это успокоит; пусть не сильно, но он будет чувствовать себя защищенным. Чувство спокойствия снова воцарило в палате. Они отстранили лица и одарили улыбками друг друга, не проронив не слова. Как бы ни прерывал идиллию и тишину аппарат электрокардиограммы, им это не мешало просто сидеть и вновь наслаждаться друг другом.

***

Нагито шел на поправку. Хаджиме всё так же приходил к нему в палату изо дня в день, а первый же вновь при встрече произносил одноимённое «Хината-кун!», что грело второго до глубины души своей искренностью и добротой. — Сегодня хорошая погода, правда ведь? — М, просто замечательная.