О милосердии

      Уилльям никогда не хотел вступать в ряды полиции, но упорные настаивания отца и матери сыграли с ним плохую шутку. Он мечтал быть учителем, а не гоняться по всему городу за пьяным водителем в три часа ночи, но, как оказалось, стрелять намного проще, чем выйти с кем-то на контакт. Наверно, именно поэтому, он сидел на полу, в немытой голове оседала радиоактивная пыль (и в голове у него крутился вопрос: как после ядерного взрыва они вообще смогли выжить), запястья покраснели от наручников, прикованных к изголовью кровати, и рядом с ним сидел психически нездоровый человек, смотрел куда-то в сторону, его губы шевелились, но Иосиф Сид не проронил ни слова. Кто бы мог подумать, что новичка отправили на задержание человека, а в итоге были убиты представителями религиозной секты, а главарь находился в метре от него.       И Уилльяму страшно.       Пусть Иосиф Сид показывал себя флегматичной натурой, учитывая, что Холден до сих пор жив, после убийства всей «семьи», но невиданная агрессия с его стороны тонкой нитью сжимала шею, служа напоминанием, что у этого мужчины есть все шансы убить его. Ему даже в голову не приходило, каких масштабов разрушения после взрыва, кто смог спастись, сколько погибло людей, потому что Иосиф блокировал эти мысли. Эти страшные, голубые глаза смотрели на него, и Уилльям ощущал себя немым мальчишкой, видел некий укор в этих глазах, словно отец ругал за испорченную вещь. Уилл тряхнул головой и нервно улыбнулся. «Дожили, скоро действительно его отцом считать буду», — он чувствовал, как мужчина опустился перед ним на колени, подушечками пальцев дотронулся до плеча (и это ни разу не успокаивающий жест) и медленно провёл до запястий при этом взгляд выражал такое сожаление, словно Уилл не человек, а побитая собака. — Иоанн считал, что через жестокость можно донести мысли, — Холден сдержался, чтобы не фыркнуть на эту фразу, — нужно было сказать, если тебе больно, дитя моё.       Он молчал, старался смотреть в сторону, но всё равно ощущал этот стеклянный взор. Уилл напрягал мышцы, лишь бы не дрожать, не показывать свою слабость, не перед этим человеком. Да и можно ли Иосифа Сида назвать человеком? После того, что он сделал с людьми? с маленькой дочкой, в конце концов! Совсем не нежное прикосновение к его челюсти — и Холден с неоспоримой яростью смотрел на него. — Теперь ты понял? — прохрипел отец, и его взгляд бегал по лицу Уилльяма. — Не нужно было сражаться, не нужны были эти напрасные жертвы. Видишь? Я был прав… ты не верил мне, а я просил, — выражение лица Иосифа вмиг изменилось, словно секунду назад он не выражал сожаление, — я умолял тебя поверить, но твоя гордыня!       Проигрыватель на комоде разбился об стенку, и оглушительный рёв отразился меж стен. Иосиф кричал долго, надрывно, будто хотел преобразить все своё горе, свою боль в голос, чтобы каждый услышал (только теперь некому, кроме Уилла). Холдену неприятно, он морщился, хотел инстинктивно заткнуть уши, но отец резко замолчал и в привычной медленной манере указал на него пальцем, а в глазах Иосифа читалось некое открытие, словно он что-то понял, раскрыл секрет, узнал тайну. — Я увидел… О, Господь, как я был слеп! Ты и есть сам грех, но для того я и есть, чтобы изменить грешника, искореню всё зло, что есть в тебе и посмотришь!.. насколько легче тебе станет дышать, ты очистишься и начнёшь жизнь с чистого листа, и Господь тебе в этом поможет. Мы спасём тебя, только поверь...       Уилл хотел плюнуть ему в лицо, разбить его, поломать его в конце концов, но не видеть этот взор, эту улыбку, которая вселяла в него неясную надежду. Он понял, что не в порядке, что они смогли промыть ему мозги, и теперь в ближайшие несколько лет у Иосифа будет замечательная возможность окончательно сломать его, сделать своим дитём, заставить поверить. Уилл чувствовал омерзительное предвкушение, сладость, возбуждение, хотя яро настраивал себя на ненависть, презрение и жажду убийства за всё, что сделал этот подонок.       День, когда спаситель вошёл в город.       Через два дня требовали его казни, распятия.       В пятницу его распяли, унизили, растоптали.       В воскресенье он вышел, люди ликовали, позабыв, из-за кого он оказался взаперти.       Здесь шаблон рвался. Иосиф появится не один.