With Heart in Hand

Ты не Бог. Ты не Спаситель. Ты просто человек. Просто смертный. Я не знаю, сколько пробыл здесь. И мне все равно, на самом-то деле. Время ничего не значит, я все еще жив, я знаю это. Я чувствую свой пульс, я слышу его. Тд-пшш... Тд-пшш... Ткх-пшш... Звук немного странный, но кто я такой, чтобы возражать? Звук не прекращается. Он потихоньку выводит меня из себя, но я могу быть терпеливым, когда надо. Джашин поможет мне и покарает этого идиота за его богохульство. Покарает моей рукой. О, Джашин, я столько раз думал об этом, воображал, как я вырву его душу, снова и снова. Как благодать снизойдет на меня, каким живым я себя почувствую, когда отдам его тебе. Я знаю, что ты поможешь мне, что ты вытащишь меня отсюда. Я слышу тебя. Тд... Тд-пшш... Тд-тд-пшш... Звук становится громче. Я уверен. Я так долго пролежал здесь, и здесь кроме этого звука больше не к чему прислушиваться — разве что к чавканью червей, поедающих мою плоть. Мне больно, и все чешется, и я схожу с ума. Но я верю в тебя, Джашин. Я знаю, что ты спасешь меня. Разве я не прав, думая, что нужен тебе? Разве это наглость — думать, что ты одарил меня? Я стольких отдал тебе, я убивал в твою честь, я умирал в твою честь. Ты не оставишь меня здесь. Пока этот ублюдок топчет землю. Он должен получить свое. Ты не Бог. Ты просто человек. Ты истечешь кровью и умрешь. Этот звук, этот проклятый звук! Я слышу его! Могу ли я побыть в тишине? Могу ли я поспать? Почему же так долго? Я верю в тебя, Джашин, но почему же так долго?! Я слышу его. Где-то сверху. И так близко… Кажется, что я могу коснуться его, если пошевелюсь. Коснуться его и схватить, и сжать, и сжимать до тех пор, пока он, блядь, не прекратится! И тогда я смогу поспать, отдохнуть, пока жду. Потому что совсем скоро я выберусь отсюда. Я уверен, что выберусь, иначе и быть не может. Потому что он — не Бог. Я не помню как дышать. Сколько я уже пробыл здесь, придавленный землей и безжалостными, твердыми камнями? Я не помню, как это — втянуть в себя бесцветную пустоту и наполнить ею легкие. Если бы я только мог! Я пытался. Но вокруг только земля. Земля и камни. Звук пропал. Наконец-то, тишина. Кажется, я уснул, и мне приснился сон. Кто-то поднял меня. Мои легкие соскучились по воздуху, и я помню, как они наполнились, будто ты, Джашин, вдохнул в меня жизнь. И все перевернулось. И я будто бы замерз. Я не мерз до того, как уснул. Холод и воздух в легких. Я все это чувствовал, словно на самом деле. Но все исчезло. Я не чувствую своего тела, и вокруг меня лишь эта чертова дыра. И камни, и земля, и черви. Где же ты? Почему я еще здесь? Я не заслуживаю такого наказания. Я служил тебе до самого конца, я служил тебе всей душою. Я нужен тебе. Ты мне обязан. Почему же я еще здесь? Он — не Бог. Джашин — Бог. Я уверен в этом. Разве я ошибаюсь? Это не жизнь. Я не знаю, где я. Я не знаю, кто я. Может ли зрение помутиться, когда вокруг ничего не видно? Я так долго здесь. Так чертовски долго. Я чувствую, как жизнь вытекает из меня. Я ненавидел этот звук, но теперь, когда он пропал, я хочу, чтобы он вернулся. Здесь больше ничего нет. Я… Я умру здесь. Прости меня, Джашин. Не оставляй меня. Не оставляй меня одного. Жизнь покидает меня. Никто не заберет мою душу. Если у меня есть душа. Если ты оставишь меня, то у меня ничего не будет, никого. Я просто высохну на этих камнях. Ничего. Просто ничего. Я буду ничем. Ты не Бог. Бога… Бога нет. *** Боль. Великолепная, обжигающая, пронзительная, яркая. Боль проходит через меня. Мне больно, черт побери, как же мне больно. Но это хорошо. Боль — уже кое-что. Я чувствую. Наверное, я все-таки жив. Наконец-то. Наконец-то! Я хочу рассмеяться. Мои легкие снова наполнились воздухом, я чувствую, потому что мне больно. Кажется, я кричу, но я не помню, как звучит мой голос. Я не знаю, что я вижу, свет такой яркий, что мне пришлось закрыть глаза. Если открыть их, то я не чувствую боли, не слышу крика. О да, да! Мне так больно, мне ужасно больно. Я не помню, чтобы боль была настолько сильной. Но это ничего, это замечательно, это восхитительно. Я никогда не забуду боль. Боль — это все, что у меня есть, если ты покинул меня. Но ты не покинул меня, ты не мог, потому что я чувствую. Я жив, я знаю, что жив. Это я. Это мой голос. И он обрывается, когда я понимаю, что он мой. Я чувствую. Я чувствую, как мое тело напрягается и дрожит. Я вдыхаю в себя воздух, я бы проглотил его, если бы мог, я бы глотал его до тех пор, пока не лопну, но я не могу перестать кричать, потому что мне так больно. Но крик обрывается, это уже не крик, потому что теперь я смеюсь. Я жив, я вернулся, я выбрался из этой кучи грязи и камней. Я снова могу выполнять твою волю, Джашин. У меня снова есть предназначение. Смеяться еще больнее, чем кричать. Но я продолжаю смеяться. Я жив. Я чувствую, я дышу, я могу… могу двигаться. Мне нужно видеть. Мне нужно открыть глаза. Я слишком долго смеюсь, и мне больно, и это хорошо, но, черт побери, мне становится уже по-настоящему больно. Я не могу сделать вдох. Я не хочу снова умереть. Мне нужно дышать. Но мне так больно, почему же мне так больно? Мне никогда не было так больно, боль была всем, смыслом моей жизни. Мне нужно дышать. Мне нужно дышать. И видеть, и чувствовать, и двигаться. И убить. Его. Мне нужно убить его. Ублюдка, который посмел назвать себя моим Богом. Я перестал смеяться. Я вдохнул и резко выдохнул. Мне нужно видеть. Но сначала мне нужно пошевелиться. Но я не помню как. Не может быть, чтобы это было трудно. Я могу смеяться, дышать и кричать, так что и двигаться я тоже могу. Мне просто надо захотеть этого, вообразить это. Я жив, я знаю, что могу пошевелиться. И я совершаю движение. Сначала пальцами. Под ними что-то мягкое и влажное. Трава? Разве трава такая на ощупь? Боже… Как восхитительно. Все что угодно, все, кроме грязи и камней. Я хочу схватить ее. И у меня получается. Схватить и вырвать из земли. Да! Мое тело слушается. Я чувствую. Мне нужно видеть. Мне нужно видеть это. Открывайтесь, глаза. Открывайтесь. *** Свет все еще слишком яркий. Он жжет мне глаза и, кажется, я плачу. Но мне плевать. Мне больно, но я никогда больше не закрою глаза. Боль — это хорошо. Боль слишком сильна, но это хорошо. Должно быть хорошо. Разве мне всегда было так больно? Блядь, как же больно. Синее. Кругом все синее. И зеленое. Теперь я вспоминаю цвета, вместе с воздухом и травой. Это… небо и деревья. Я выбрался, я действительно выбрался. Ты вытащил меня оттуда. Я жив. Я… — Я же говорил, что ты подохнешь, если не будешь осторожным. Никаких мыслей, только боль. И я не понимаю. Я дышу так, будто каждый вдох — мой последний. Джашин? Это ты? Ты вернулся ко мне? Ты снова со мной? Как мне сказать что-нибудь? Блядь. — Я соврал, — это мой голос? Я что-то сказал? — Я… не позволил им. Но они все равно сделали это. Они, да. Они… нет, подождите, он. Ты не мой Бог. — Я знаю, придурок. Это… Это не ты, Джашин. Ты не вытащил меня? Где я? Что происходит, кто меня спас? Кто вернул меня из этого ничего, этого бесцельного ничего? Двигайся. Глаза, не смотрите на небо. Я знаю этот голос. Кажется. Я помню… *** Теперь мы сидим. И пялимся друг на друга. Он другой. Я не могу отвернуться. Я не могу понять, кто он такой. Он выглядит… как Какузу. Но его глаза… Они у него всегда такие были? Это ты, Джашин? Там ты? Он выглядит как Какузу, говорит как он. Но он не может быть им. — Ты… меня спас? — Ты вернулся за мной? Но ты ненавидишь меня. Ты всегда хотел, чтобы я умер. Почему я здесь? Почему я жив благодаря тебе? Именно тебе, Какузу, не кому-то еще. Ты вернулся за мной? Ты снова спас меня от того урода, который мне не Бог, и вытащил меня из Ямы, в которой он меня похоронил. Я не ожидал увидеть тебя, потому что ты терпеть меня не можешь, ты всегда так говорил. — Если ты умер, тогда да. — Я… Я умер. Я был мертв, — это все, что я могу сказать. Я помню, как я умирал. Мне было страшно. Но я не мог умереть, потому что я жив. Никто не может воскреснуть. Но я жив. Я думал, что умер, но, может быть, я был неправ. Я не знаю, мне трудно думать. Почему Какузу здесь? Где мой Бог? Где же ты, Джашин? — Ты умер, — ответил Какузу. Медленно и спокойно, будто говорил с испуганным ребенком. Это… лучше, чем боль. Я не понимаю. Мне так хорошо, но что может быть лучше, чем боль? Я не могу… Блядь. Я ничего не помню. Яма пропадает. Она мне приснилась? Я знаю, что нет, я знаю, что я умер. Но я не мог умереть, потому что сейчас я жив. Мы просто сидим еще какое-то время. Но мне все равно, правда. Вокруг тихо, но на самом деле нет. Чирикают птицы, шелестят листья на ветру. Я давно не слышал этих звуков, я думал, что никогда больше не услышу их. Я и не знал, что так сильно скучал по ним. Раньше они меня только раздражали, всегда слишком громкие, когда должно было быть тихо. Но теперь все иначе. Земля, трава, деревья, лес, ветер, воздух и птицы. Еще грязь и камни, но теперь они подо мной, у меня под ногами, где они и должны быть. Они не душат меня, не давят мне на грудь, и мне не хочется кричать. Какузу пошевелился. Опустив глаза, он положил руку на сердце. Я пялился на него, пытаясь понять, о чем он думает. Но у меня не получалось. У меня никогда не получалось. Он был терпеливым и рассудительным. Всегда только думал и думал, и злился на свои мысли и на меня. Что он делает? Хочет понять, бьется ли сердце? Что он делает? Я спросил его, а он только спокойно посмотрел на меня. Только посмотрел, не сказал ничего. И я тоже смотрел на него. Неожиданно я понял, что из одежды на нем были только поношенные штаны. Ни плаща, ни маски. Какузу никогда не выходил на улицу, не закрыв лица. Что с ним произошло? Что стало с его глазами? Они у него не всегда такие были, как мне кажется. Мы… в лесу. Я стою возле Ямы, она теперь наполовину заполнена грязью и камнями, теми самыми камнями, под которыми я лежал, теперь они никого не заваливают. Могила без тела. Я снова повернулся к Какузу. Он молчал. Почему он молчал? Он вытащил меня оттуда и не сказал ни слова? И как он вообще здесь оказался? Где мой Бог? Это ты послал его, Джашин? Он покорился тебе? Он твой слуга? Ты живешь в его теле? — Ты убил их? — спросил я. Я надеялся, что он скажет «нет». И что он скажет «да». Я хотел исполнить волю Джашина, но… мне было страшно. Страшно снова умирать. Но тот ублюдок, который похоронил меня, должен был умереть. Я теперь жив. Я найду его и убью его, и буду нести людям слово Джашина, Бога, который освободил меня из вечной могилы. — Нет. — Но у тебя получилось сбежать… — я не спрашивал: не думал, что стоило. Разумеется, он сбежал, иначе его бы здесь не было. Я не был удивлен — Какузу всегда был умнее меня и, пожалуй, даже сильнее. Я так ненавидел его за это. Но он сделал сильнее и меня. Я был рад, что он выжил. Хотел бы я, чтобы он убил их, не столько ради меня, а просто потому, что они должны были умереть. Я был рад еще и потому, что Какузу не был бессмертным. Я был, а он нет, хотя иногда мне так и казалось. Но если я мог умереть, то он-то уж точно мог. Но нет, он оказался лучше меня, сильнее и умнее, и он выжил. — Нет, — ответил Какузу; я не понял его, но он продолжил, прежде чем я успел что-то сказать: — Кажется, сработало, — он поднялся. Я хотел спросить его, что сработало. Но он явно был не в настроении для разговоров. Он никогда не был в настроении для разговоров. Это был Какузу, теперь я не сомневался… Но все же он был другим. И я не мог сказать, почему, и это начинало бесить меня. Я тоже поднялся. На мне одежды не было вовсе, но меня это не беспокоило. Ну, пока Какузу не посмотрел на меня. — Мне нужна одежда, — сказал я, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не прикрыться. Мне было плевать, что он там обо мне думал. Ведь так? Он вытащил меня из Ямы, он спас меня, что мне от него скрывать? В любом случае, он тысячу раз зашивал меня. Ему всегда было все равно, он не стал бы меня осуждать. Да, он ненавидел меня, но… Почему ты вернулся за мной? Как я могу быть жив, если я умер? — Надо же, ты заметил. Неужели ты себе мозг отрастил, пока валялся там? — Урод, — такой же, но другой. Ты не в нем, Джашин, я не думаю, что ты в нем. Я знаю это. Я бы почувствовал тебя. Это не ты. Это просто Какузу. — Нам надо идти. За нами наблюдают. Мне никто не попадался на глаза, но я был не в лучшей форме, поэтому огляделся вокруг. Я никого не увидел — сначала. Потом я заметил молодого оленя, спрятавшегося за толстым стволом. На секунду мне стало страшно. Я помнил этих оленей, стоявших рядом с ублюдком, закопавшим меня. Черт, я даже не знаю, как его зовут. Мы будем приглядывать за тобой, чтобы ты не сбежал. Ха! Одно это уже доказывает, что ты не Бог! Я отвернулся, мне не хотелось испытывать страх. Страх — удел смертных, а я бессмертен: я умер, а теперь снова жив. — Мы пойдем в Деревню Дождя? У меня нет кольца, — у Какузу его тоже не было. У него ничего не было. Я не знал, что еще сказать, не знал, что мы будем делать. Он не объяснил мне, зачем он выкопал меня. Наверно, Лидер наконец-то понял, что я не умер. Наверное, это он послал Какузу сюда. Но что стало с его одеждой? Где был его плащ? Где было… хоть что-нибудь? У него не было ничего. Я все еще не знал, сколько я провалялся в Яме. Сколько я был мертв. Я уже даже не был уверен, что я был мертв. Память пропадала, словно со мной ничего не случалось. И я чувствовал себя иначе, все казалось мне другим. Новым, хотя я и помнил, каким оно было раньше. Теперь все было ярче и яснее, будто раньше я жил за мутным стеклом, будто я был зомби, блуждающим по миру без цели. А Какузу… Я не понимал, что произошло с ним. Я ничего не знал. Но что тут нового? Он или скажет мне, или нет. Я хорошо его помню, он так сильно не изменился. Он не был новым, но это и хорошо. Иногда смертные утешаются тем, что некоторые вещи не меняются. Я, конечно, не смертный, ведь я умер, а теперь жив, но все же Какузу стал другим. Эти глаза… Они у него такими не были. Я точно знаю, мне всегда нравились его глаза, они были такими жуткими. — Нет, — отозвался он и зашагал прочь. Я смотрел ему вслед. На нем были только штаны. Даже обуви не было. Я не понимал, что произошло. Его отправили на еще одну миссию? Еще один биджу, еще один джинчуурики? — Тогда куда мы идем? — спросил я, не понимая, почему я решил, что он хочет, чтобы я шел с ним. Просто всегда так было. До Ямы. Я шел за ним следом, помогал ему. А теперь мы здесь, и он выкопал меня, и я жив, хотя я и умер. Почему ты вернулся? Почему ты не убил их? — За одеждой, — скупо ответил он. Я почему-то улыбнулся и пошел за ним. Мне было трудно идти, и еще труднее догнать его. Но я догнал, я не хотел оставаться здесь. — Мне нужна моя коса. — Тебе придется обойтись чем-нибудь другим, — я взбесился. Мне не нужно было «что-нибудь другое», мне нужна моя коса! Я найду одежду, а потом я отправлюсь за этим ублюдком из Конохи, и плевать, что там думает Лидер, я заслужил право на свободное время. Я отправлюсь за ним и найду его, и он заплатит за то, что сделал. И все, кто дороги ему, будут страдать. Мне нужна моя коса. Но я не стал спорить, потому что я до сих пор не знал, что случилось. Какузу был таким же, но другим. Настоящий Какузу не стал бы возвращаться за мной. Он терпеть меня не мог и всегда был зол. Но этот, другой Какузу, я не знал, кто он и что он. Он был Какузу, но какой-то другой. *** Как только мы вышли из леса, я тут же почувствовал себя лучше. Яма исчезала из моей памяти. И я чувствовал себя немного странно, я был… доволен. Но что с того? Я был рад, что снова жив. Смерть — дрянная штука, вот правда. Поэтому я решил, что пора все разузнать. Сначала я хотел дождаться, когда Какузу решит сделать привал, но потом я вспомнил, что он никогда этого не делает, хотя сейчас ему следовало, я ведь был мертв, в конце-то концов. — Что произошло? — спросил я, не намекая ни на что конкретное. Я не стал уточнять, потому что Какузу сам расскажет. Или нет. Так он себя вел. — Ты умер. Очевидно, он не собирался рассказывать. — Что, правда? А я и не знал! — И я тоже. Я запнулся. Нет, это не могло быть правдой. Он просто издевался надо мной. Он сказал, что ему не удалось сбежать, но это вовсе не значило, что он погиб. Но теперь он говорил, что умер. Как Какузу мог умереть? Такого просто быть не могло. Я мог умереть, потому что я не такой умный, не такой сильный. Но он не мог. Он лгал. — Что ты имеешь в виду? Какузу остановился и повернулся ко мне: — Я имею в виду, я умер, — он смерил меня взглядом и пошел дальше, будто ответил на все мои вопросы этой идиотской фразой. Я разозлился и последовал за ним. Как он смеет лгать мне? Какузу чего только ни делал, но он не лгал, никогда не лгал. — Так, ты, мудак. Хватит морочить мне голову. Отвечай: что произошло? — Гм. А я-то думал, что у тебя было достаточно времени, чтобы поумнеть. — Как это ты умер? — спросил я, не обращая внимания на оскорбления. Я был слишком зол, чтобы играть в его игры. Какузу не понял меня; я не спрашивал, каким образом он умер, я просто не мог понять, как это он мог умереть. Ведь он же не мог, только не Какузу: — Прибыло подкрепление. А у меня оставалось только два сердца, за что большое тебе спасибо. Да, я вспомнил. Мерзкий язычник обманул меня. Он обманул меня, и я предал Какузу. Он заплатит за это. Вся его деревня заплатит за это. Я найду одежду, я найду свою косу, и тогда все они, вся ебаная страна Огня почувствует на себе руку Джашина. — Если ты умер, как ты можешь быть здесь? — Все Акацки умерли. — Что? Сколько я там пробыл? — Именно поэтому мы не будем возвращаться в Амегакуре. — Какузу! — заорал я. Я не верил своим ушам. Не то чтобы Акацки мне нравились, но не могли же они все быть мертвы! Я знал, что Сасори умер. Ну и все равно, он всегда был мелким засранцем. Но все они? Они все говорили, что я был самым слабым. И Какузу… ну, он не был сильнее всех, но все же… Это просто невозможно. Он опять лжет, иначе быть не может. Но почему? Что, черт возьми, происходит? Он опять остановился. — Ты не можешь выкопать меня, оживить меня, а потом молчать и ничего не говорить! Поэтому отвечай: что, блядь, произошло? — я хотел узнать, разумеется, я хотел. Но часть меня не хотела ничего знать, не хотела, чтобы он рассказал мне все, потому что я не хотел, чтобы сказанное им было правдой. Мне было плевать, если все Акацки дружно подохли. Я и присоединился-то к ним только потому, что хотел узнать Какузу получше: я думал, что он был бессмертным, как и я. Он не был, Какузу мог умереть, но факт оставался фактом: никто на свете не мог убить его. Это все неправда. На лице его наконец появилось какое-то выражение. И это, конечно, злость. Он всегда зол. Если, конечно, он не убивает кого-то. Тогда — тогда он улыбается. Я вообще не помню, чтобы его что-то радовало. Ну, кроме денег. Но улыбка у него была хорошая, жуткая, как и его глаза. — Я не знаю, — произнес он. — Я был мертв. — Чушь! Если ты умер, то как же ты, блядь, можешь быть здесь? — Якуши Кабуто. Нечестивое воскрешение. Я уставился на него. О чем, черт побери, он толкует? — Твою мать, ты можешь говорить словами, а не блядскими загадками? — Это запрещенное дзюцу. Он воскресил меня, чтобы я сражался на его стороне. Идет война. — Война? — переспросил я, оглядываясь вокруг. Стояла тишина, только пели ебаные птицы и шелестели деревья. Еще одно подтверждение, что Какузу лгал. — Что-то я не вижу никакой войны. — Нас очень долго не было, Хидан, — спокойно ответил он и снова зашагал. Я скривился, но пошел за ним. Теперь я кое-что понимал, наверное. Кто-то использовал запрещенное дзюцу и вызвал его. Я слышал про такие вещи. У одного хокаге из этой проклятой Конохи была такая способность. Какузу умер. Действительно умер. Но как? Какузу мог справиться с целой армией, я видел, на что он способен, я знал, мне от него тоже перепадало. Никто не выживал, если он злился. Как никто не выживал, почувствовав на себе гнев Джашина. Какузу нельзя было победить. Но вопросов стало еще больше. Если он должен был сражаться в какой-то там войне, почему сейчас он здесь? Зачем он вернулся? Если никто не отправлял его за мной, то… Почему? — Какузу? — тихо проговорил я. Вряд ли он расскажет что-то еще. В любом случае, он и знал не сильно-то больше меня. Наверное, я смогу обойтись без ответов. Какузу не отозвался, но я знал, что он услышал меня. Если он не хочет рассказывать мне всего, то одну вещь он просто должен рассказать, одну вещь я должен знать… — Кто тебя убил? — я и сам не знал, зачем мне это. Я просто разозлился, вот. Убить меня — это одно дело. Я спешу, я импульсивен, но когда ты бессмертен — ты имеешь на это право, так я считаю. Но убить Какузу… Нет, этот конохский ублюдок может подождать. Джашин не хотел этого, даже Какузу не хотел этого, я, я хотел этого: никто не смеет убивать Какузу. Никто не смеет жить после этого. — Джинчуурики Девятихвостого, — ответил он. Без злобы, без раздражения. Спокойно. Я не понимал, как он может быть так спокоен. *** — Хочу жрать, — сказал я, когда мы проходили через небольшую деревушку. Деревушка была заброшена, к сожалению. Я собирался совершить жертвоприношение, хотя, странным образом, я не чувствовал обычного ноющего желания сделать это. Что со мной случилось? Самым важным в моей жизни всегда было выполнить ритуал, отдать души, в которых он так нуждается, Джашину. Я никогда не забывал о нем. Разрушение, хаос, смерть — вот были вещи, которых я всегда желал. Но теперь я ощущал лишь это странное спокойствие. Я посмотрел на Какузу: он завязывал волосы полоской ткани, которую чуть раньше оторвал от изношенной рубашки, брошенной кем-то из жителей. Я было спросил, почему он просто не соорудит себе маску и капюшон, но потом передумал: мне не было легко читать его выражение лица, но от шанса делать это я бы не отказался. Его маска всегда раздражала меня. Был ли Какузу причиной? Его смерть так огорчила меня, я просто не мог перестать думать о ней. Не о Джашине, не о молитвах, не о моем ритуале. Я думал только о мести, которая к тому же не была моей. Если он не отомстит сам, я уж точно сделаю это… Вокруг не было ни души, в этой маленькой деревушке, и все же она выглядела так, будто жители покинули ее совсем недавно, просто бросив все и уйдя прочь. Может быть, действительно шла война. — Сомневаюсь, что здесь осталось хоть что-нибудь съедобное, — ответил Какузу. — Я все равно пойду посмотрю. Сделай мне одолжение, не уходи без меня, — сказал я, натягивая на себя плащ, который нашел в черт знает каком по счету доме. Мне удалось найти и штаны, и еще довольно много обуви, но она вся была деревенской: просто ветхие полоски кожи, скрещенные между собой, грязные и пыльные. Я бы предпочел идти босиком. Какузу, кажется, решил так же. На нем теперь была рубашка — или, точнее, рубашкой она была только до тех пор, пока он ее не разорвал, обнажая, как обычно, спину. На которой, в свою очередь, с удивлением понял я, больше не было масок. И это значило, что у него осталось только одно сердце. Я забеспокоился. Не знаю, почему, но забеспокоился. Что, черт побери, произошло? Я остановился на секунду, чтобы удостовериться, что он не уйдет без меня. Я бы хотел узнать, что его держало, я бы хотел понять, но черта с два он мне расскажет. Он погиб, потом был воскрешен, потом плясал под чью-то дудку. Гордый, самоуверенный Какузу — и просто выполняет чьи-то приказы, без всякого на то желания. Мне это не нравилось. Меня это бесило. Я знаю, что его это бесило тоже, хотя он вел себя так, будто ему все равно. Я не стал ничего у него спрашивать, мне вовсе не хотелось, чтобы он меня бросил. Но он вытащил меня из этой проклятой Ямы по какой-то причине, не просто так. И все же я могу прожить какое-то время, не зная этой причины. Какое-то недолгое время. Еды я не нашел. Все давно испортилось. Что означало, что нам придется охотиться. К счастью, животные не были столь трусливыми, как смертные, и не бежали прочь от войны. Ну, по крайней мере, в этой местности. Люди покинули деревню, но никакого повода для этого я не видел. Может быть, просто эвакуация. Откуда мне знать, я никогда не видел войны. Какузу, впрочем, видел, но он вел себя спокойно, поэтому я тоже не волновался. Мне удалось найти старую ржавую катану. Люди здесь занимались сельским трудом; им, видимо, в голову даже не приходило, что когда-нибудь они будут вынуждены защищаться. Или же они просто забрали все оружие с собой. Что было бы логично: идет война, в конце-то концов… Катана даже отдаленно не напоминала мою косу, но Какузу был прав: мне придется обойтись без нее. Это тоже бесило. Я обошел всю деревню, пытаясь найти какие-нибудь инструменты, которые можно использовать как оружие — топор, вилы, сраную пилу — и, не найдя ничего, я подумал, что, может быть, люди и не занимались здесь никаким сельским трудом, а просто, блядь, жили и ни хрена не делали. Издевательство какое-то. *** Когда я нагнал Какузу на выходе из деревни, мой желудок уже громко урчал. Какузу смерил меня взглядом. Да, я хотел жрать. Но это было неважно. Я бы все равно не умер от голода. У Какузу же осталось только одно сердце. Он бы стал все отрицать, но ему надо было что-то съесть. И я намеревался поймать какое-нибудь животное для него. У меня было оружие, ужасное, почти бесполезное оружие, но я собирался поймать кого-нибудь для него, потому что он вытащил меня из той Ямы, где Джашин бросил меня. Не потому, что я теперь служил ему, Какузу не был Богом, я просто хотел помочь ему, как я всегда делал. — Я нашел катану, — сказал я, поднимая ее вверх. Он с отвращением посмотрел на нее. — Знаю. Но больше там ничего не было. В чуланах все сгнило. Даже в рисе полно личинок. С этой катаной я могу кого-нибудь поймать, чтобы ты поел, пока твое дурацкое старое сердце не остановилось. Какузу только хмыкнул. Мы пошли дальше. У меня все еще была куча вопросов. Мое настроение начинало меняться, становиться нормальным. Я уже не чувствовал себя странным образом спокойно, как это было, когда Какузу только что выкопал меня. Я чувствовал себя как обычно, как раньше, потому что мы делали то же самое, что и всегда, до всего этого — до Ямы, до поражения Какузу. Я все равно еще не все понимал, но и потерянным я больше не был, теперь все было как раньше: я чего-то не знал, но это не беспокоило меня, потому что я всегда мог на время забыть об этом. Так что, можно сказать, я чувствовал себя самим собой. Ну или, по крайней мере, тем собой, каким я себя помнил. И вместе с этим и Какузу уже не казался мне таким другим; кое-что в нем все еще оставалось непонятным, но я просто решил на время забыть об этом, потому что теперь я снова мог так сделать. У нас есть дела поважнее. — Та-а-ак… Но если этот, как его там, воскресил тебя, использовав дзюцу призыва или что это там было, разве ты не должен находиться под его контролем? — Должен. — Тогда почему ты не под его контролем? — У него под контролем кроме меня целая армия. Он не ожидал, что я не стану выполнять его приказы, поэтому какое-то время я мог действовать самостоятельно. Поэтому я воспользовался такой возможностью и покинул поле битвы. Сначала немного повеселившись, конечно. Но мои сердца умирали одно за другим, так что я решил просто сбежать… Тот ублюдок, который убил тебя, был там, — он повернулся, чтобы посмотреть на меня, и поднял бровь, будто издеваясь. — Что?! И ты не расправился с ним? — значит, он еще жив. И сражается. Это было и хорошо, и плохо. Если бы он умер до того, как мне выпал шанс убить его, я бы очень разозлился. Но у нас все-таки были более важные дела. Не знаю, почему, но все в порядке. Потому что я прихожу в себя, я могу принять, что некоторые вещи я пока не в силах изменить. — Мне нет дела до твоей вендетты, Хидан. — А ведь должно быть! Должно, блядь, быть! Если я встречу того джинчуурики, я его лично отправлю в ад! Никто не смеет убивать тебя. Это… мне это вообще не нравится, — я не собирался говорить все это вслух. Но мне было все равно, что Какузу там себе подумал. Он никогда меня не поддерживал, что бы я ни делал, всегда называл меня идиотом, когда я говорил о вещах, которые были важны для меня. Конохцы могли убить меня, ладно. Но не Какузу. Какузу только взглянул на меня искоса, но ничего не сказал. Я тоже промолчал и просто думал над его словами, пока, чуть ли не час спустя, не понял, что он очень ловко сменил тему, а я попался, как полный кретин. Ландшафт постепенно менялся. Я был уверен, что мы еще в стране Огня. Но где конкретно мы были — этого я не знал. Не то чтобы меня это беспокоило. Я думал о том, чем мы займемся после того, как поедим. Наверное, я мог бы принести кого-нибудь в жертву: Джашину, должно быть, уже не терпится. Но я не мог взять в толк, почему я не хочу этого так сильно, как должен бы. Я решил забыть и об этом, кто я такой, в конце-то концов, чтобы спорить с ним… если он еще со мной… Да и в любом случае, если Какузу был таким же, как раньше — а он все-таки был, как я теперь понимал — то он скоро начнет искать возможность заработать какие-нибудь деньги. Тогда, наверное, все пойдет по-старому: я совершу ритуал и убью кого-нибудь, а он обменяет тело на свое поганое бабло. План был неплохой, но, возможно, у Какузу был какой-то другой, свой план. Он же сказал, что мог действовать самостоятельно только какое-то время. Тут у меня возник еще один вопрос, и забыть его, как другие до него, у меня не получалось. Что если, блядь, что если Какузу выкопал меня только для того, чтобы я тоже сражался на стороне этого, как его, с дзюцу? Что если он просто хотел меня завербовать? Нет уж, блядь, я сражаюсь только за Всемогущего Джашина. — Почему он до сих пор не понял, что ты сбежал? — спросил я, возобновляя разговор. Я бы просто убил его, окажись я прав. Конечно, я не так уж хорошо знаю Какузу, но я уверен: если бы им действительно кто-то управлял против его воли, он был бы только рад, убей я его. У него осталось всего одно сердце, я мог бы убить его одним удачным ударом. Теперь он был почти как обычный человек. — Я освободился. — И как это у тебя получилось? Разве ты не должен опять умереть, если техника прерывается? — я просто трепался, по правде говоря. Я ни хрена не знаю про все эти сраные дзюцу. И не собираюсь узнавать, если, конечно, Джашин не прикажет мне. Но оживлять мертвых? Джашин этого никогда не захочет. Его мертвые ему очень дороги. И все же для большинства техник было верным одно и то же правило: когда прерывается дзюцу, прерывается и его действие. Значит, если тебя воскресили, то по завершению техники ты снова будешь мертв… По крайней мере, так мне казалось. Я правда ни хрена не знаю про техники. — Я не знаю, — ответил Какузу, проигнорировав мой первый вопрос. На этот раз я не повелся на его уловку, но, очевидно, он не хотел ни о чем говорить. Конечно, я мог бы начать изводить его, и он бы рассказал мне в конце концов, но я не был в настроении для этого. Мне все еще кое-что было непонятно. Какузу не вел себя так, будто его кто-то контролировал, и он не стал бы лгать, что бы я там раньше про него ни думал. Если он говорит, что освободился, тогда я ему верю. Смейтесь сколько угодно, но я верю ему. По правде говоря, я не хотел, чтобы он снова умер. Что тогда будет со мной, а? Все Акацки мертвы, и еще идет какая-то ебаная война… Я хочу сказать, никакой другой цели, кроме как пожрать и найти себе крышу над головой, у нас не было. Но я бы не хотел так бесцельно бродить в одиночестве. Да, священное убийство и все такое, но… Потом приедается. С Какузу же мне никогда не скучно. Ладно, иногда скучно, но совсем не так часто, как наедине с самим собой. — Почему ты вернулся за мной? — Мне нужно было кое-что проверить, — кое-что проверить, а? Уж не то, получится ли поработить меня каким-нибудь модным гендзюцу, которое тебе дал этот самый, чье имя я не помню, и притащить на поле боя? Нет, он же сказал, что освободился. Значит, он освободился. Значит, дело было в чем-то другом. Он ни разу не сказал мне заткнуться, ни разу с тех пор, как я ожил. Это было как-то странно. Не то чтобы я возражал, но странно. Этот вопрос стоило прояснить, а как лучше выудить что-нибудь из Какузу, чем не довести его до белого каления. Тогда он расскажет все что угодно, лишь бы заткнуть меня. — Наверное, ты просто скучал по мне, а, Какузу? Видишь, я всегда знал, что на самом деле ты замечательный, добрый человек. — Чушь. Мне было нужно твое сердце. — Как романтично! Я польщен, правда! — выпалил я, чтобы скрыть волнение. Мое сердце? За каким хреном ему было нужно именно мое сердце? Какое-нибудь другое ему бы не подошло? Все сердца — разные, так он мне говорил. И от моего сердца ему пользы было бы не больше, чем от сердца свиньи. Так зачем тогда ему нужно было обязательно мое сердце? Тем более, я был уже мертв. Был ли я мертв? Я не помню. Я помню только, как я очнулся и как воздух обжег мне легкие… Но я не помню, был ли я мертв… Сколько времени-то прошло с тех пор? Кажется, всего несколько часов? — Ты идиот, — произнес Какузу. И я рассмеялся ему в лицо. Все тот же Какузу, но другой. В этом был смысл, пожалуй. Дурацкий, но был. Это объясняло, почему изменились его глаза: он ходит под каким-то зомби-дзюцу. Нда, если бы этот синежопый дебил только видел нас теперь! Теперь мы точно были зомби-комбо. Но ведь дело было не только в его глазах… Он выглядел как Какузу, вел себя как Какузу, говорил как Какузу… Даже думал как Какузу. И все-таки в нем было что-то чужое. Хотел бы я знать, что. *** Нескольким толстым куропаткам не повезло в жизни: они попались нам на пути. Когда мы сражались вместе с Какузу, еще до Ямы, то понимали друг друга без слов. Во всем, что касалось разрушения, мы с Какузу были два сапога пара. На этот раз мы только перебросились взглядами, будто говоря друг другу — эй, а ведь это можно съесть! — и сразу же принялись за дело. Какузу, хоть и старый, довольно быстр, но ему удалось поймать только одну куропатку. Я побежал за другой. Подобранная в деревне катана была убогой, ржавой и разбалансированной, и шнура у нее тоже не было. Я был знаком с различными видами оружия, я знал, как пользоваться мечом, но привык сражаться со своей косой. Она большая и иногда нескладная. И медленная, но у нее большой охват. В любом случае, для ритуала мне и нужна-то только капля крови. По крайней мере, если я сражался с человеком. Сейчас же я гнался за ебаной куропаткой. И все же я смог загарпунить маленькую сволочь. Прямо в воздухе. По этому поводу я чувствовал себя очень «гордо и самодовольно», как сказал Какузу, когда я вернулся с добычей. Я не стал реагировать. Всегда так было: он оскорбляет меня, я оскорбляю его. Он говорит мне быть осторожным, я говорю ему отъебаться. Меня рубят на куски и закапывают в Яме, он вытаскивает меня оттуда. Такой был расклад. И я совсем не был против: будь все как-то иначе, мы бы не поладили. Не то чтобы мы ладили и так. Ну, по мнению остальных. Какузу решил, что мы не будем есть куропаток сразу: сначала нам надо было найти подходящее место, чтобы развести костер. Местность вокруг нас была теперь совсем другой. Почва из влажной, покрытой травой, превратилась в каменистую и сухую. Деревья стояли чахлые и голые, перемежающиеся редким кустарником. Укрыться было негде. Это значило, что нам предстоит еще пилить, пилить и пилить, и вдобавок нести с собой этих вонючих, истекающих кровью дохлых птиц, пока мы не найдем место, которое Какузу посчитает подходящим. Ничего необычного, впрочем, в этом не было, хотя раньше мы несли с собой не птиц, а трупы. Я начал ныть, как я всегда делаю в таких случаях: это полный бред, мы не видели ни одной живой души, кроме нас самих (ха-ха, каламбур! какой же я, однако, сообразительный), солнце уже садится, а я устал. Я целую вечность провалялся в Яме, а это не лучший способ держать себя в форме. Мы стали пререкаться, как обычно. Разве не странно, что мне это нравится? Там, в Яме, мне было совсем не с кем поговорить. Я даже вслух ничего не мог сказать. Я был совсем один, только я и мои мысли. И давайте по-честному: я не из тех людей, с кем приятно застрять где-нибудь наедине. Какузу же пер вперед как бык. Может быть, дело было как раз в этом: я чувствовал себя иначе, потому что теперь я его уважал. То есть, я его и раньше уважал — если бы вы видели, как он сражается, то вы бы просто рухнули на колени и залились слезами, так красиво это было. Уж я-то знаю. Но теперь все было как-то по-другому. Это было не обычное уважение, больше как… не знаю, восхищение, что ли? Я правильно говорю? Не знаю, я во всем этом не мастер, живой я там или мертвый. В конце концов мы договорились, что пока будем идти, но если до восхода луны мы не найдем никакого укрытия, то остановимся, где были, и отдохнем прямо там. И поедим. Передать не могу, как это меня обрадовало, потому что я точно знал, что никакого места мы не найдем. Я был так в этом уверен, что, когда мы поднялись на очередной слишком крутой холм и увидели вдалеке дым от костра, я стал уверять Какузу, что мы надышались ядами, исходящими от проклятых дохлых птиц, и это была просто галлюцинация. Он не обратил на меня никакого внимания. Поэтому я продолжил, объяснив ему — очень вежливо и разумно — что, скорее всего, у костра сидит какая-нибудь тихоходная семейка. Какузу сказал мне, что если я не заткнусь, он убьет меня. Потом он сказал, что у костра может быть какой-то дезертир, и в таком случае он мог бы убить его и забрать его сердце, потому что ему совсем не нравилось разгуливать всего лишь с одним. Мне это тоже не нравилось, и я был рад, что он снова затыкает мне рот и угрожает убить. Все возвращалось на круги своя. Что было очень даже неплохо. Я не возражал против нашей обычной жизни, после того-то, как я черт знает сколько пролежал в Яме. Какузу переубедил меня, в конце концов. Так всегда было. Поэтому я просто последовал за ним в направлении костра. Потому что, во-первых, там я мог провести ритуал, и, во-вторых, если Какузу был так беззащитен, как он утверждал, то я мог расправиться с ними самостоятельно, без его вмешательства. Я бы помог ему с сердцами, и тогда ему пришлось бы быть мне благодарным. А благодарный Какузу — это просто подарок небес. Я ему не служил, он не был Богом, но все равно хотел сделать это для него. *** — Бойтесь, вы, проклятые безбожники! Бойтесь, потому что кара Джашина постигнет вас! — заорал я, когда мы подошли достаточно близко к костру. Возле него сидели двое мужчин. Рядом не было ни палатки, ни какого-нибудь природного укрытия, поэтому я был уверен, что их только двое. А с двоими я запросто бы справился. Я побежал вперед, проигнорировав предупреждения Какузу. Потому что я всегда так делал. Мужчины вскочили со своих мест и стали что-то кричать нам и складывать печати, но я проигнорировал и их. Столп огня бросился мне в лицо, но я уклонился вправо, закрываясь катаной, будто я знал, что делать. Штука вся в том, чтобы они думали, что ты знаешь, что делаешь. Если они думают так, то решают, что ты опасен, и пугаются. А когда люди пугаются, они впадают в отчаяние. Когда они впадают в отчаяние, они ошибаются. Поэтому мне никогда не нравились всякие хитрые уловки. Да и зачем мне было быть острожным? Что они могли сделать мне? Всегда лучше всего просто запугать противников. Пусть они обосрутся от страха, пусть засомневаются в собственных силах, пусть слишком долго думают, какой должен быть их следующий шаг — и вот я уже победил. Земляной вал поднялся передо мной, чтобы заблокировать мне путь. Я только рассмеялся, резко и пронзительно, и перепрыгнул через него. Передо мной возник следующий, и я переместился влево без всяких усилий. Мужчины продолжали складывать печати. Теперь земля разошлась передо мной. Перепрыгнув трещину, я побежал дальше. Детские игры, ну правда. Если эти парни действительно были дезертирами, то это они правильно сообразили: на войне их бы давно уже убили. Но, к счастью, теперь убить их мог я. Не без помощи Джашина, конечно же. Когда между мной и ними оставалось пятнадцать шагов, я метнул катану как копье — в тот самый момент, когда они уже приготовились отступать. Еще один столп огня бросился мне в лицо. Я перепрыгнул через него, оттолкнувшись от земли руками. Катана попала точно в цель: в сердце мужчины с земляным дзюцу. Я подумал, что Какузу оно бы все равно не пригодилось, так как он сам обладал чакрой земли. Приземлившись, я выдернул катану из его груди, а потом уклонился от целой очереди огненных шаров, одновременно стряхивая кровь с лезвия. Я хотел провести ритуал и убить второго из них, поэтому мне никак нельзя было по случайности использовать кровь мертвеца. Я отстраненно попытался найти чакру Какузу, танцуя вокруг мужчины, который продолжал свои бесполезные атаки, и наблюдая за тем, как на его лице все явственнее проступает понимание того, что он скоро умрет. Его движения стали неаккуратными, но когда ты можешь швыряться огнем, то и любую атаку с близкого расстояния тебе отразить гораздо проще, чем кому-либо другому. Поэтому я только уклонялся, пока не увидел, что он открылся: мой противник заколебался, складывая печати, которых я еще у него не видел — не до конца отработанное дзюцу, может быть? Неважно, ему все равно бы не удалось воспользоваться им. Я метнул в него катану так же, как раньше, когда атаковал его друга. Она не пронзила его, а прошла по касательной, задев плечо и воткнувшись в землю позади его. Он ухмыльнулся, думая, что ушел от смерти, что перехитрил меня. Я усмехнулся в ответ и сделал бросок, чтобы подобрать катану. Разумеется, я и не хотел, чтобы катана попала в него: в этом случае мне было бы гораздо труднее забрать ее, чтобы провести ритуал. Нет, я хотел лишь, чтобы она задела его. Видите, вселить в соперника уверенность в себе — это тоже тактика. Кого угодно спросите. Это работает точно так же, как и запугивание. Когда противник думает, что выигрывает, ему становится на все плевать, он делает ошибки. Но именно этого я и хотел. Свои игры я закончил, этого идиота ждала только смерть. Я снова завладел катаной и отпрыгнул назад, приземляясь недалеко от Какузу, который все то время, пока я сражался и делал за него всю работу, лениво тащил свою задницу к лагерю и наконец-то дотащил. Не то чтобы я хотел чего-то другого, но он меня все равно взбесил. В любом случае, это тоже было частью нашей обычной жизни. — Ты официально выбыл из игры, язычник, — засмеялся я в лицо мужчине, который продолжал складывать печати, с опаской наблюдая за мной. Уж не знаю, что он там себе думал, может быть, что я отступаю или еще что-то в этом духе. Или он заметил Какузу и теперь смирялся с мыслью, что ему крышка. — На тебя пала небесная кара! Насладимся же величайшим страданием! — закричал я, поднимая катану и слизывая сладкую кровь с лезвия. О, а я ведь все забыл. Как же я скучал по этому: по порочному блаженству, которое испытываешь, разделяя страдания со своей жертвой, выживая, когда она умирает. Сердце отчаянно билось в моей груди. Я не сдержался и засмеялся, словно безумный. Мне было плевать: когда чувствуешь себя настолько хорошо, можно вести себя как сумасшедший. Когда ты вот-вот… В любую секунду… Мой противник смотрел на меня, пока я стоял, ожидая появления проклятья, держа катану над запястьем, готовый надрезать его, чтобы начертить своей кровью круг Джашина — сразу же, как проклятье появится. Когда же оно, блядь, появится! Мне кажется, раньше это не занимало так много времени. Обычно проклятье приходило моментально. — Хидан? — Какузу окликнул меня. — Захлопни рот! Я просто устал, вот и все, — проорал я ему в ответ, снова поднимая катану и стряхивая кровь с отвратительного, проржавевшего насквозь металла. Я все делал правильно, ритуал совсем не был сложным. Слизнуть кровь, нарисовать круг, причинить страдания, убить себя. Вообще, блядь, несложно. Но ничего не происходило. Я не чувствовал обычного всплеска чакры. Я посмотрел на свои руки — они все еще были телесного цвета. Проклятие не появлялось. Какого черта оно не появлялось?! — Какого черта?! — прокричал я вслух неожиданно для себя. В этот самый момент мой оппонент понял, что что-то пошло не так: он спешно сложил печати, наклонил голову и выдул огромный огненный шар, который затем принял форму тигра. Тигр отпрыгнул и побежал ко мне, сжигая по пути скудную растительность и разрывая землю. Настала моя очередь паниковать. Почему же ритуал не сработал? Дело, должно быть, в этой дурацкой катане: может быть, в ржавчине была чья-то кровь… Блядь, я облажался, но в любом случае, все в порядке, эта херня не может убить меня. На самом деле, я спокойно могу пройти прямо сквозь нее и перерезать ублюдку горло. Прости меня, Джашин, но я пытался! Может быть, в следующий раз… Все это промелькнуло у меня в голове за долю секунды. Я зарычал и уже приготовился пробежать сквозь огненного тигра, как вдруг четыре сюрикена вонзились мне в плечи и бедра. Боль пронзила меня. Кажется, я даже закричал. Блядь, было действительно очень больно! Что-то пошло не так, мне не должно быть настолько больно. Я все еще помнил, как больно мне было, когда я очнулся, и тогда это тоже было чересчур! Боль есть боль, но это… Это что-то другое. Черт, я даже пошевелиться не мог. Я упал на колени и сжал зубы, готовясь к безумству боли, которая вот-вот должна была меня поглотить, когда огненное дзюцу настигнет меня. Пропади оно пропадом, Какузу же никогда потом не заткнется! — Не умирай тут, — сказал Какузу. Блядь, как же больно! Эти сюрикены, должно быть, отравлены. Черт побери! Я почувствовал жар на коже: тигр теперь был всего лишь в шаге от меня. Я просто уставился на него: пусть, блядь, попробует. Но потом я внезапно взлетел в воздух, а затем покатился по земле. И снова заорал: сюрикены вошли в меня еще глубже. Огонь охватил все мое тело, и он даже не жег, он просто причинял боль, так много боли! Черт побери, мне отрубали голову — даже тогда я не испытывал такого. Четыре несчастных куска металла ранили меня, и теперь я не могу двинуться? Что тут, блядь, такое происходило-то? Должно быть, какое-то уродское дзюцу. Я умудрился приземлиться на спину. Одной рукой я потянулся к плечу, чтобы вытащить сюрикен, который засел во мне наиболее глубоко и поэтому до сих пор не выпал сам. Прооравшись, я захотел узнать, что же произошло, что там такое делалось! Вытянув шею, я увидел, что Какузу держит моего противника за горло. Ноги его трепыхались в воздухе, руками он пытался вырваться из хватки Какузу. Тысячи нитей разрывали его грудь. — Блядь… Черт побери, — прохрипел я, не разжимая челюстей. Мне было слишком тяжело оставаться в таком положении, поэтому я снова откинулся на землю, стараясь дышать ровно и спокойно, стараясь прогнать боль. Но ничего не помогало. Мне было пиздец как больно. Я даже не мог вытащить из себя этот проклятый сюрикен. Блядь, Какузу опять пришлось меня спасать. И теперь ему придется еще и зашивать меня. Опять. Блядь. Черт побери это все. *** — Может быть, ты все-таки объяснишь мне, что ты там творил? — спросил Какузу. Я почувствовал, как нити проникают в мои раны и затягивают их. Раны продолжали кровоточить, что тоже было очень странно. Обычно мое тело полностью исцелялось даже после самых ужасных ранений в течение нескольких дней. Царапины, подобные этим, уже давно должны были затянуться: прошло уже два часа с тех пор, как Какузу прикончил моего противника и перетащил тела обоих мужчин подальше от лагеря, чтобы нас не побеспокоили шакалы. Теперь он вернулся, чтобы зашить мои раны, удерживая — натурально удерживая — меня на месте. Полный позор, но правда было ужасно больно, я не мог понять, почему. Когда меня ранили или протыкали насквозь, или, блядь, отрезали мне какую-нибудь из частей тела, мне всегда было больно, разумеется, но не настолько же. Поебень какая-то. Самая настоящая поебень. Со мной было что-то не так. С моим телом. Но ведь это полная бессмыслица. Я был бессмертен, и мое тело всегда находилось в наилучшем состоянии. — Я ничего не творил. Мой ритуал не сработал. — Поэтому ты решил, что неплохо будет умереть? — Что? Нет же, я собирался пройти сквозь дзюцу этого ублюдка и поймать его врасплох, — ответил я, пытаясь подняться, потому что Какузу уже закончил зашивать меня. Я поморщился, когда боль прошла через меня, и постарался сдержать стон. — И кто ты, блядь, вообще такой, чтобы мне тут лекции читать? Мы всегда так действуем: я отвлекаю противника, а одна из твоих масок подкрадывается к нему из-за спины и проделывает в нем огромную дыру. Я ничего нового не делал. — А я-то думал, что после того, как тебя завалил пацан, который пользуется только тенями, ты задумаешься и попытаешься выработать какую-нибудь настоящую тактику, вместо того, чтобы просто надеяться на свое бессмертие. — Пошел ты на хуй. Раньше все всегда получалось. И в любом случае, оставался только один противник. — Нельзя недооценивать противника, даже одного. Иначе умрешь. — Сколько раз я должен тебе повторять: я не могу умереть! Я сижу здесь перед тобой, разве нет? Какузу не ответил, осматривая меня на предмет иных повреждений. Я не стал ему мешать, до поры до времени, по крайне мере, но потом он сделал что-то такое, из-за чего эта проклятая боль снова прошла через меня. — Кончай жаловаться, — сказал Какузу, когда я попытался оттолкнуть его от себя. От швов мои раны болели еще сильнее. — Ты раньше никогда так не дергался. — Это, блядь, потому, что раньше мне никогда не было так больно! — Не придуривайся. Ты всегда только и делал, что ныл, как тебе больно, — он прервался на секунду, осматривая швы. — Кровь все еще идет, — добавил он, и я скорчил гримасу ему в ответ. — Да что ты, блядь, говоришь. Как будто я не знаю, что происходит с моим собственным телом! — заорал я, вздрогнув от боли. На самом деле, я зря это сказал, потому что я понимал не больше, чем Какузу. Поэтому я злился. И еще потому, что на самом деле я знал, что в произошедшем не было его вины. Так мы всегда и работали, отвечая оскорблением на оскорбление. Какузу и Хидан, парочка зомби, бессмертный религиозный фанатик и жадный охотник за головами. — С тобой что-то не так, — проговорил Какузу. Ему будто было все равно, будто он просто сказал то, что сказал, ничуть не заботясь, будто он всего лишь утверждал что-то очевидное — как если бы я был совсем тупым. Он поднял с земли тушку куропатки и, сев на бревно, начал ощипывать ее. Фыркнув, я уселся возле костра, скрестив все еще горевшие ноги. — Да что ты, блядь, говоришь. Опять. Мой ритуал не сработал. Мне действительно больно. Мои раны не заживают… — я вдруг прервался, потому что мне в голову пришла очень уж странная мысль. Наверное, я и выглядел удивленным, потому что Какузу вопросительно посмотрел на меня. Я умер. Я пробыл в Яме целую вечность, но в конце концов я умер. А если я умер, это значит, что… И я не чувствовал никакой связи с Джашином, как это было раньше. Я не ощущал ноющего желания приносить ему жертвы, потому что я и не мог принести ему никаких жертв. Если я не могу приносить ему жертвы, значит, он решил, что я ему больше не нужен. Но тому, что я был освобожден от своих обязанностей, причина могла быть только одна: на мне больше не было его благословения… Почему же, блядь, я этого раньше-то не понял? Я открыл было рот, но тут еще одна мысль пришла мне в голову. Когда я стоял там, готовясь быть поджаренным, кто-то выдернул меня с поля боя. Это сделал Какузу, конечно же, это был именно Какузу, там нихуя больше никого не было. Уж точно не Джашин решил внезапно спасти меня, потому что он бросил меня еще в Яме. После всего, что я делал для него, после того, как я отдал ему всего себя, мое сердце, душу, разум, тело… Но Какузу всегда пользовался тем, что я был бессмертным. Почему бы ему спасать меня? Значит, он знал… — Какузу! — взорвался я. Он продолжал ощипывать птицу, лишь коротко хмыкнув в ответ. — Какой-то урод воскресил тебя при помощи дзюцу, — снова заговорил я. — Да. — Но теперь ты освободился от него. — Да. — Ты знаешь, как управлять этим дзюцу? — Нет. Я остановился на секунду, посмотрев на него. — Я умер, — медленно произнес я потом. Он уже должен был понять, куда я клоню. Какузу не был идиотом. Он только притворяется, пытаясь избежать любых разговоров. Он все менял тему, когда я спрашивал его. Но он все же сказал, что ему было нужно мое сердце. Мое сердце. А что такого особенного в моем сердце, чего не найдешь ни в каком другом? — Ты умер, — подтвердил он так же спокойно, как и в самый первый раз, когда я только очнулся. — Тогда каким же, блядь, образом я сейчас жив? — так же медленно и спокойно спросил я, передразнивая его, нажимая на каждое слово, будто разжевывая на случай, что он ничего не понимает. Какузу наконец бросил свое занятие, но так и не посмотрел на меня. Я не отводил взгляда. Раньше — раньше я мог на время забыть об этих вопросах, потому что они не были важны. Но теперь все изменилось: что-то было не так, что-то было не так со мной. Если я не мог провести ритуал, если я не был неуязвим, то во мне не было никакого проку. Я был бесполезен в битве. Я уже умер однажды и не собираюсь умирать опять, по крайней мере, пока не узнаю, почему. — Я забрал твое сердце, — проговорил он, поднимая глаза. Я даже не пошевелился. По больше части потому, что все, во что я верил, весь мой мир будто взорвался у меня в голове. — Ты забрал… мое сердце, — тупо повторил я, не в состоянии сделать что-либо еще. Может быть, теперь, когда я повторил их, его слова приобретут хоть какой-нибудь смысл. — Мне было нужно избавиться от его контроля, я должен был быть уверен, что не умру опять, когда он прервет дзюцу. Ты был бессмертным. Не самая хорошая идея, но лучшей у меня не было. Я встретился с тем пацаном, пользовавшимся тенями, во время сражения, я даже говорил с ним. Он ничего не сказал мне, но девушка из его команды намекнула, что ты гниешь где-то под землей. Я пришел к выводу, что ты в очередной раз лишился головы. Но мне повезло, потому что ты был все еще жив: тогда я понял, как мне вырваться из-под влияния дзюцу. Он забрал мое сердце? Он забрал мое сердце? — Я притворился, что буду сражаться и дальше. Но слон не справляется со своей работой без ладьи, и кроме этого, я никогда не собирался быть чьей-нибудь пешкой. Поэтому, когда выпала такая возможность, я улизнул и вернулся туда, где видел тебя в последний раз. Я пошел в тот лес, куда тот пацан завел тебя. Там я нашел яму. Я все еще мог чувствовать твою чакру, жалкие ее останки. Я до сих пор не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как мы умерли, но я и тогда уже понимал, что прошло очень много времени, и если ты все еще был жив к тому моменту… ну, ничего другого я придумать не мог. Я был жив, когда он нашел меня? Значит, Джашин вовсе не оставил меня. Но… но… Какузу же сказал, что я умер! А теперь внезапно я был жив. Я уставился на него, не в силах контролировать собственное выражение лица, концентрируясь только на том, чтобы не сойти с ума прямо здесь. Кажется, я начал задыхаться, потому что Какузу переменился в лице и отвел глаза. Что ты со мной сделал? Вопрос повис в воздухе между нами. Какую еще теорию он хотел проверить? Я помню, как он положил руку себе на грудь и проговорил: кажется, сработало… Но что сработало? Что он сделал? Почему я не мог провести ритуал? Почему мои раны не заживали? Почему я чувствовал боль, словно ебаный смертный? Когда Какузу нашел меня, я не был мертв, Джашин не бросил меня… Он забрал мое сердце, а это значит… — Ты… ты убил меня, — выдавил я, задыхаясь. — Хочешь верь, хочешь нет, но я не нарочно. — Ты убил меня, — повторил я, пытаясь сжиться с мыслью. Я был жив, я все еще был жив, и он выкопал меня. Черт! Я помню. Этот звук, все приближающийся звук. Я думал, что так стучит мое сердце. Тд... Тд-пшш... Тд-тд-пшш... Но сердце так не стучит. Сердце не издает таких звуков. Какузу откапывал меня — вот что это был за звук! Поддевая землю лопатой, отбрасывая ее в сторону… Тот сон, сон, в котором я выбрался и почувствовал холод, вдохнул воздух… А потом… Потом я умер. Какузу нахмурился: — Я спас тебя. Я мог бы просто тебя бросить. Я моргнул. Он был прав. Он убил меня. Какузу забрал у меня сердце. А человек живет только потому, что у него есть сердце. Сердце и мозг, но только сердце можно пересадить… Наверное, тогда Джашин оставил меня, потому что Какузу забрал мое сердце. Джашин оставил меня и забрал с собой мое бессмертие, мой ритуал, мою способность переносить боль… Но… если Какузу забрал мое сердце… Как я могу быть жив? Мы ходим по кругу. — Но как?! Почему?! Что ты сделал?! — закричал я, впадая в панику. Какузу глубоко вздохнул и снова начал ощипывать птицу. Я просто смотрел на него некоторое время, едва удерживаясь, чтобы не подойти к нему, вырвать эту дрянь у него из рук и выбросить. Теперь я был смертным, теперь я мог умереть от голода, и поэтому я не мог ее выбросить. — У меня оставалось еще три сердца, когда я нашел тебя. Твое сердце погибло сразу же, только я вынул его. Вне тела оно выглядело совсем обычным. Так я думал. Ты же знаешь, что когда одно из моих сердец останавливается, я могу снова запустить его, используя другое. Именно так я и сделал с твоим. И это сработало, но твое сердце все равно отказывалось жить. У меня не было времени. Я чувствовал, что этот ублюдок Якуши заметил мое отсутствие. Я был связан с ним, не знаю, как, и я знал, что он вот-вот собирается забрать у меня волю, сделать меня своей игрушкой. Мне надо было запустить твое сердце… — Какузу прервался. Челюсти его были сжаты, все тело напряжено. И я знал, что он сделал что-то ужасное, а теперь не хочет этого признавать. Я знал, что он боялся рассказывать мне. Мне это не понравилось, но неожиданным образом. Страх… Страх был ему не к лицу. И из-за него я тоже начал бояться. — Так вот, — продолжил он, очевидно, выиграв спор с самим собой, — я подумал, что сердце не может жить, если его хозяин мертв. Но мне было нужно твое сердце. Поэтому я взял свое собственное сердце и… И отдал его тебе. Другое, последнее, я использовал, чтобы запустить его и разбудить тебя. Он посмотрел на меня, с обычным своим нечитаемым выражением лица, но его глаза выдавали все. Жаль, что я не могу объяснить, как это выглядело, но я все понял. — Это сработало. Я почувствовал, как дзюцу отпускает меня. Я не знаю, как оно действует, но, кажется, я нашел лазейку. Похоже, что ты можешь быть жив и твое сердце может жить, хотя вы и существуете отдельно. Но бессмертие не разделяется… Или же оно просто пропало, когда Кабуто пытался остановить меня. Не знаю… Я не люблю принимать спешные решения, но мне больше ничего не оставалось… — сказал он, будто пытаясь убедить меня, что его вины в произошедшем не было. Я не мог выговорить ни слова. Я едва оставался в сознании. В моей голове не было ни единой мысли, я не мог думать, я не мог никак отреагировать. Он забрал мое сердце и заменил его своим. Его сердце, сердце Какузу, сейчас билось у меня в груди. А мое — в его. Я всегда знал, что он был ебанутым садистом, но это… Такого я не ожидал. Он не выносил меня, он никогда не хотел заполучить мое сердце. Он бы просто бросил меня умирать, если бы всего этого не произошло, что, наверное, все-таки не его вина, потому что он тоже был мертв. Я не верил своим ушам. Какузу всегда говорил, что убьет меня. И он убил. А потом, блядь, еще и оживил, чтобы выплюнуть мне это прямо в лицо. — Сукин ты сын, — прошипел я. Странно. На этот раз я действительно разозлился. Я хотел наброситься на него и удушить. Хотел засунуть в него руку и забрать то, что всегда было моим. Я бы вернул себе свое сердце, свое бессмертие, а потом вырвал бы его сердце — и бросил бы его на землю, растоптал и оставил стервятникам. Почему? Почему ты просто не оставил меня? Все пропало, Какузу… Я… Я больше не бессмертен, я теперь ничто. Все пропало, блядь, все! Зачем ты оживил меня? ТЫ ВСЕ У МЕНЯ ЗАБРАЛ! Я хотел убить его, у меня почти слезы текли, когда я об этом думал. Как он мог? Да, он был садистом, да, я ему никогда не нравился, но раньше я всегда с этим справлялся. Раньше я думал, что, может быть, он тоже считает меня равным себе. Бывали дни, когда мы уживались, когда быть рядом с ним было не так уж отвратительно. В такие дни я даже думал, что, возможно, он не так уж сильно ненавидит меня, как говорит. И сейчас, когда он спас меня, спас от неминуемой смерти, которой я совсем не ожидал, а потом зашивал мои раны… Я думал… Я думал, что, может быть, все не так плохо… Но вот что было странно. Я был просто взбешен, я хотел прикончить его за такое предательство… Но в то же время я был рад. Какузу… Какузу был моим напарником, моим соперником, моим врагом, но все же и моим… другом, что ли. И теперь во мне была частичка него, а в нем — меня. Раньше, раньше нам приходилось терпеть друг друга только потому, что мы оба были в Акацки, но теперь мы действительно не могли бросить друг друга. Если я умру, то и он умрет тоже. Не знаю, как оно будет, если наоборот, но, наверное, так же. Хочешь верь, хочешь нет, но я не нарочно… Ладно уж, Какузу. Конечно же, не нарочно. Ты вырвал сердце у меня из груди, но убивать меня ты не собирался. Но ничего страшного, раз он сказал, что не собирался убивать меня, значит, он не испытывал ко мне ненависти. Может быть, если бы все сложилось иначе, он бы сам вырвался из-под дзюцу и спас меня по-настоящему, не убивая сначала. Я хочу сказать, Какузу всегда заботился обо мне, когда мне доставалось в битвах. А ведь он всегда мог просто бросить меня. Но он не бросал, даже теперь. Он ничего не говорил, просто ощипывал ебаную куропатку, выдерживая, блядь, паузу, и посматривал на меня, будто ему было все равно, что я о нем думаю, будто его заботит только то, что я могу на него наброситься. Ага, я, может быть, и не самый умный, но я и не настолько тупой, чтобы бросаться на Какузу, будучи смертным. Я посмотрел на него. Его загорелая кожа казалась еще темнее в свете костра. Тени делали его еще более угрожающим, словно швов было недостаточно. Какузу был жутким. Весь сшитый из кусков, будто какой-то монстр. И внутри он был такой же, мораль его выглядела не лучше, чем он сам. Не знаю, скольких людей он убил… Не думаю, что кто-нибудь придумал название для такого большого числа. Девяносто один год, он прожил девяносто один год, это почти век. И все же, ему не хватает ума бросить меня. Мне не кажется, что это странно, что я не боюсь, после всего, что он мне рассказал, теперь у всего был смысл — хотя и ебанутый; теперь я понимал, почему чуть раньше чувствовал себя так спокойно, будто все в мире было как надо. — Ты тупой… Тупой сукин сын, — пробормотал я, не удержавшись от ухмылки. Какузу замер и, проявив, наконец-то, хоть какие-то эмоции, уставился на меня в замешательстве: — Ты смеешься? — спросил он. И я понял, что он не ожидал этого, он думал, что я разозлюсь и нападу на него, попытаюсь убить, возненавижу, но он не ожидал, что я буду смеяться над ним и оскорблять его — так же, как раньше, будто ничего не случилось. Будто в моей груди не билось его сердце, а в его — мое. Я подумал, не чувствую ли я себя теперь как-то иначе, с почти столетним-то сердцем в груди. Блядь, я ведь смертный, у меня может случиться сердечный приступ… — Ну, ты же знаешь, что обо мне говорят. Я ненормальный. Он приподнял бровь, все еще удивленно разглядывая меня: — И правда. — А ты, Какузу, теперь ты не сможешь меня бросить. Акацки мертвы, ты мог бы пойти на все четыре стороны, никаких напарников, никаких миссий, никаких биджу и джинчуурики. Один ты и твои деньги — и кровь, кости и мясо, что отделяют тебя от них. Но нет же, ты пошел и привязался ко мне, — я усмехнулся, увидев, что его смятение постепенно перерастает в гнев. — Видишь? Я всегда знал, что на самом деле я тебе нравлюсь, не так ли, а, Какузу? — Не будь идиотом, — прорычал он. — У меня не было другого выбора. — Ты мог бы выбрать смерть. Ты всегда отзывался обо мне так, что можно было подумать, что ты бы лучше сдох, чем был моим напарником. Значит, ты все врал, а? — Заткнись, Хидан, или я убью тебя. — Ха. Да пожалуйста. Только потом ты и сам умрешь, — сказал я, ухмыляясь, и сложил руки на груди. Да, я должен был разозлиться, я знаю. Я должен был возненавидеть его, должен был попытаться убить его прямо на месте. Я имею в виду: какой с меня толк, если я смертен? Я не настолько туп, чтобы думать, что у меня были какие-то другие способности. Положим, я высокомерен, ладно, я высокого мнения о себе, но врать себе я не стану. Все, на что я годился, это быть бессмертным, резать и убивать, будто я сам оружие. Если я могу умереть и, тем более, могу быть выведен из битвы при помощи одних, блядь, сюрикенов, то во мне нет никакого смысла. Какузу только добавил себе проблем. Раньше, по крайней мере, у меня хотя бы был какой-то потенциал. Теперь же я мог быть только простым спутником. Поэтому мне незачем было жить. Джашин оставил меня — и это больно. У меня нет никакой цели. Но все же я не чувствовал себя бесполезным. Я знаю, что это полная околесица, но… — Я не против умереть, — продолжил я, пожимая плечами. — Я хочу сказать, ты у меня все забрал: мою религию, моего бога. Джашин оставил меня. Ему теперь на меня наплевать. По правде говоря, я удивлен, что он позволил тебе оживить меня. У меня нихуя теперь нет, мне не для кого жить… Разве что для тебя, — этого я говорить не собирался. Но факт оставался фактом: я был нужен Какузу, чтобы жить, так как мое сердце, по-видимому, не могло работать, если мое тело было мертво. Но без моего сердца я мог умереть, запросто. Ирония, блядь, да? Я говорил правду. Будь на месте Какузу кто-нибудь другой, я бы просто плюнул на него. Я бы уже давно убил себя сам: зачем мне быть бессмертным ради какого-то незнакомца? Мы смотрели друг на друга. Без злости, просто молча. А потом у меня заурчал желудок. Я весь скривился от боли. Клянусь Джашином, Какузу улыбнулся, когда я с удивлением посмотрел на свой живот. На самом деле, ничего странного в этом не было: я был очень голоден, и вообще могло быть даже хуже. Я ничего не ел с тех пор, как умер, да и до этого тоже не очень-то ел: мы четыре дня кряду гонялись за двухвостым для Лидера. Ха, тоже еще, Бог, подох, как и все остальные… — Давай, поторапливайся с этой птицей, или ты хочешь, чтобы я тут кони двинул? — сказал я, осторожно вставая с земли и подсаживаясь на бревно к Какузу. — Будет быстрее, если ты мне поможешь. — Именно поэтому я сюда и сел, дебил. Дай мне другую. Только чур она вся моя. Это тебе за то, что убил меня. Жопа. — Ты идиот. — А ты застрял здесь со мной. И кто теперь идиот? Как я и догадывался, следующим пунктом в нашем плане стало добывание денег. Мне это не нравилось, но теперь я не мог просто обозвать Какузу безбожником. Сказать по правде, я не думал, что все пройдет так легко. Джашин был моей жизнью. А теперь он просто… пропал. Будто умер. Или будто его и не было вовсе. Мы плелись по каменистым холмам со скоростью покалеченной улитки, и я все думал, почему же Джашин был так важен для меня. Если он когда-нибудь вообще существовал. Вспомнить было трудно. Сконцентрироваться тоже не помогало, у меня от этого только голова разболелась. Все мое прошлое до сих пор было каким-то туманным. Ничего ясного и понятного. Мне казалось, что Джашин, уходя, забрал с собой все, даже мою память… Я так и не мог взять в толк: Джашин не был склонен прощать. Пошел ему наперекор? Прощайся с жизнью. Блядь, да с ним иногда можно было и просто так сдохнуть, ничего такого не сделав. Но я сделал — я пошел и как полный дурак проиграл пацану с прической как у ананаса, Джашин же не отозвал свое благословение, хотя у меня не было никакой надежды на то, что я когда-либо выберусь из Ямы. Может быть, Джашин не оставлял меня, может быть, все дело было в сердце, типа оно ключ или еще что-нибудь в этом духе: без сердца замок не открывается. Но если все обстояло именно так, то я должен был бы хоть что-нибудь чувствовать. Я бы все еще верил, если бы это было правдой. Потом я задумался: а какой из меня теперь религиозный фанатик, если я растерял свою веру. Верующий, потерявший Бога? Религия — это вера, это убеждение, она не может просто исчезнуть. Я знал, что джашинизм не был обычной религией, но я полностью посвятил себя ей. Как я и сказал: Джашин был моей жизнью. Но теперь все это просто испарилось. Боги так легко не умирают, они не могут попросту исчезнуть… И я не понимаю. Я — слуга, это мое призвание. Я выполняю волю Джашина. Я благословляю и караю в его честь. Священник, у которого отняли Бога. Что мне теперь оставалось? Что я должен был сделать? — Что ты все молчишь? — неожиданно произнес Какузу, прерывая мои размышления. — Что? Ты же всегда говоришь мне, чтобы я заткнулся, а теперь, когда я пытаюсь кое с чем разобраться, ты влезаешь и отвлекаешь меня? — Твое молчание меня беспокоит. Это даже страшно: ты — и думаешь. — Ну, блядь, уж прости меня, что я теперь не знаю, кто я такой! Закрой свой рот и радуйся, что я не пытаюсь тебя убить. Я тебе уже сказал: мне незачем больше жить. — Если только ради меня, — ответил он, ухмыляясь. Мы шли уже два дня, останавливаясь для охоты и на ночь, чтобы поспать. Я был рад, что Какузу теперь думал обо мне, принимая подобные решения, потому что вести себя как раньше, будто какой-то рабовладелец, он больше не мог, я бы просто сдох от такого. Мы останавливались еще и для того, чтобы понять, где находимся. Какузу обычно хорошо ориентировался на местности, но любой может заблудиться без карты, тем более в таком злоебучем месте, где все выглядит одинаково. Ничего толкового у нас, впрочем, не получалось, максимум, что мы могли понять — это где был север, а где юг. Шли мы на северо-запад, как мне кажется. Наверное, в планах Какузу было дойти до Страны Земли и залечь там до тех пор… Даже не знаю, он не говорил, как долго мы должны прятаться. Возможно, до конца наших жизней, потому что мы были не только ожившими трупами, но и беглыми ниндзя, у которых за спиной были многочисленные преступления и членство в организации, которая намеревалась захватить весь мир. Знаете, что бесит? Что когда ты вписываешься во что-то подобное, то никогда не представляешь, что окажешься в ситуации вроде нашей. Я хочу сказать, мне даже в голову не приходило, что все, блядь, все Акацки возьмут и подохнут. Тем более, что меня вернут к жизни и оставят смертным. У всех там были какие-то охуительные способности, я совсем не ожидал, что Акацки так позорно провалятся. Планы Какузу были не так уж и плохи, впрочем. Между Страной Земли и остальными территориями лежали какие-то охуенно высокие горы, поэтому жителей там не особо беспокоили. И Страна Земли была большой. Достаточно места, чтобы двое человек в бегах могли затеряться. И вообще, сколько мне там осталось, с его старперским сердцем? Месяц от силы? У меня оно только одно, дополнительных я не держу. Черт его знает, как там было устроено его тело, я никогда не осмеливался спросить. Не знаю. Я вообще ничего не знаю, на самом-то деле. Раньше, по крайней мере, у меня было какое-то представление о том, кем я являюсь. Теперь — теперь я просто какой-то чувак. Который ничего не понимает и ничего не знает. И просто плетется за Какузу. — Ну, я не вру. Что ты хочешь, чтобы я сказал тебе? Ой, большое спасибо, что спас меня, пусть я теперь годен только чтобы под ногами путаться. Блядь, да я же теперь как эти баллоны с кислородом, которые старики таскают за собой на случай того, что забудут, как дышать. Реально ведь. — Не припомню, чтобы ты раньше был о себе такого низкого мнения. По правде говоря, всегда было полностью наоборот. Ты меня до бешенства доводил своим самомнением. — Тьфу. Безбожник. Ты даже представить себе не можешь, что я сейчас переживаю. У меня в жизни была только одна цель: славить Джашина. И я провалился. Вдобавок теперь я еще и умереть не могу нормально. — Ты и раньше не мог. Это раздражало сильнее всего. Раздражало? Бессмертие было моей единственной сильной стороной. Я вздохнул и, обогнав его, повернулся к нему лицом: — Мне надо кого-нибудь убить. Я скоро сорвусь! Но убить кого-нибудь просто так — это же просто тупое зверство. У меня теперь нет никакой цели, я больше не могу выполнять волю Джашина. Будто я старый ветеран, знаешь, из тех, которым делать больше нечего, кроме как постоянно пиздеть, скольких они положили в свое время. — Ты ведешь себя как ребенок, Хидан. — Эй, это тебе почему-то не нравилось, когда я молчал. Ты меня разговорил — теперь терпи. — Не надо думать, что я виноват в том, что ты потерял свою веру. Скорее всего, ты потерял ее еще там, валяясь в яме. Я всего лишь забрал твое сердце. Твоей души я не трогал. Никакого отношения к твоим проблемам я не имею. — Нет, имеешь! Ты мог бы просто подохнуть, не переворачивая мир с ног на голову. Вместо этого ты притащился за мной, и то только потому, что тебе было нужно мое сердце, и выдернул меня из лап смерти, которой я так ждал, и отправил меня в пустоту, ты, ебаный язычник! — В твоей религиозной болтовне нет никакого смысла. Ты же сам сказал: твой бог больше не хочет иметь с тобой дело. Моей вины в этом нет. Это не я тебя закопал в ту яму. — Нет, но я был жив, пока ты ко мне не привязался! Мой бог все еще был со мной, когда ты вырвал мое сердце. — Если бы это было правдой, я не смог бы оживить тебя. — Ты оживил меня при помощи одного из своих блядских сердец! Ты уебок, вот почему все пошло не так: ты использовал смертное, блядь, смертное сердце. Ты забрал мое, а мне отдал свое. Джашин не имеет никакого отношения к твоему сердцу, проклятый ты безбожник! — Ну, к твоему сердцу он теперь тоже не имеет никакого отношения. — Заткнись, ублюдок! — Я должен уведомить тебя, что мне все сложнее и сложнее сдержаться и не удушить тебя. Я фыркнул и отвернулся: — Не мои проблемы. Это ты, придурок, оживил меня. Ты во всем виноват. Я ничего плохого не сделал, — сказал я, подбрасывая дровишек в огонь. Но мне было все равно. Я его не боялся — по понятным причинам и еще по другим, которых я сам пока не понимал. После нашего спора я кое о чем задумался. Идиотская мысль, мне даже стало стыдно. Но что если это был знак? Джашину я больше не нужен, так как Какузу забрал мое сердце. И Джашин позволил ему забрать его. Может быть, тут была какая-то связь с тем, что я чувствовал к Какузу. Ну, до того, как мы оба умерли. У меня всегда был к нему какой-то нездоровый интерес. И меня расстраивало, что я ему не нравился, независимо от того, как я себя вел. Мне казалось, что его мнение обо мне изменилось после того, как он оживил меня. Но, наверное, я был неправ: мне не стоило думать, что теперь между нами было что-то большее, что я чувствовал к нему что-то еще, а не только восхищался его силой. Или все-таки в этом и была проблема. Джашину не понравилось, что я обратил внимание на кого-то еще, что не все свое время я посвящал ему. Может быть, поэтому он и позволил Какузу забрать мое сердце. Это наказание — жить как смертный, но это еще и… не знаю, освобождение, наверное. Три дня спустя мы попали в засаду. Мы дошли до территории, охраняемой Деревней Скрытой Травы. По крайней мере, так я рассудил, увидев знаки на налобных повязках ниндзя. С той ночи, когда Какузу мне все рассказал, мы успели пройти еще через три деревни: все они были заброшенными, как и самая первая. Я нашел кое-какое оружие, вроде кунаев и прочей ерунды. И еще одежду получше: теперь на нас обоих были надеты черные плащи с капюшонами. Какузу, впрочем, так и не сделал себе маски… Но мы больше не выглядели как какие-то жалкие бродяги и не бросались в глаза своим обтрепанным видом. Я был уверен, что мы идем туда, куда мы там шли, самым длинным путем. Какузу сказал, что имеет какое-никакое представление о местности и о том, где сейчас идут бои, поэтому он намеренно вел нас в обход. Путь, таким образом, только растягивался, но, наверное, ничего страшного в этом не было. Мне все равно было нечего больше делать, и уж тем более я не хотел, чтобы тот, кто оживил Какузу, вдруг вспомнил о нем и захотел вернуть обратно. Какузу теперь принадлежал мне. Ну, в какой-то степени. Я бы скорее умер и убил его, чем позволил бы кому-то снова завладеть его волей. Он бы тоже скорее умер. Если бы я не валялся в Яме, то так бы и произошло, он бы просто умер. Ни один из нас здесь бы не оказался. Засада, однако, была организована детьми; видимо, потому, что все взрослые давно ушли воевать за свою страну. Мы переглянулись, пытаясь понять, что же такое они намеревались сделать с нами. Мы были окружены группой детей, вооруженных кунаями, которые они даже держать правильно не умели. Они все вместе кричали нам, чтобы мы назвали свои имена и деревни, ушли подобру-поздорову, пока они не убили нас, но перед этим отдали им все деньги и припасы. Меня это насмешило, о чем я не преминул сообщить. Потом я сказал, несмотря на предупреждения Какузу, чтобы я не недооценивал противника, что им стоит прекратить этот цирк и разойтись по домам, к мамам под юбку, пока я их всех не перерезал. Эти дети не были трусами, так что я испытывал к ним уважение. Я совсем не хотел убивать их. Хорошо, и Какузу, и я — мы были бездушными наемниками. Но дети — это дети. В этот самый момент они развернули ловушку, которую мы не заметили. В этот же момент я начал паниковать. Один из детей, мальчик, который все-таки умел держать кунай, бросил его куда-то себе за спину. Он воткнулся в странную щель между камнями, и в ту же секунду из-под земли вырвались веревки, оплетая меня и Какузу, поднимая нас в воздух и сжимаясь вокруг нас все крепче. Ловушка не была такой уж хитрой, по правде говоря, но мне и этого хватило. Перед моими глазами промелькнул тот день, когда конохский ублюдок похоронил меня заживо, закопал меня в той тесной и темной Яме, ставшей моей могилой. Теперь все было еще хуже, потому что в этот раз Какузу оказался вместе со мной: нас прижало друг к другу спиной к спине, веревки врезались в мое слишком смертное тело. Я не мог дышать. Я начал неистово вопить, поглощенный паникой. Я помню, как Какузу сказал мне, чтобы я успокоился и закрыл рот. И я хотел бы так и сделать, но не мог, я только извинился перед ним про себя, продолжая орать и дергаться. Я не могу умереть, вот что я думал. Я не могу умереть. Я нужен Какузу. Он — все, что у меня осталось, он — мой Бог. По моим рукам потекла кровь, я никак не мог успокоиться и замолчать, мне казалось, что моя голова просто взорвется. Какузу больше не было рядом со мной, но веревки снова сжались вокруг меня. А я все орал и рычал, не в силах остановиться. Я даже не знаю, что я кричал. И я не мог дышать, потому что я все время орал, я не мог сделать ни единого вдоха, а веревки сжимали мне грудь. Перед глазами помутилось, и я запаниковал еще сильнее, я не мог больше ни о чем думать: я был снова в Яме. Камни и грязь снова навалились на меня, придавливая, но теперь мне было некому даже молиться. Я не мог выбраться, у меня не было никакой надежды на спасение. Потому что если я умру, то умрет и Какузу. Мы оба умрем, снова. И я ничего не мог сделать. *** — Хидан. Кто это? Чей это голос? — Хидан, очнись. Джашин? Это ты? Ты вернулся за мной? Все мое тело болело. Боль была неправильной. Слишком больно. Я не мог дышать, что-то давило на грудь. Но потом воздух наполнил мои легкие, несвежий, затхлый воздух, и его было мало, я не мог удержать его в себе. — Хидан, очнись… Пожалуйста. Я проснулся в темноте, задыхаясь. Я узнал этот голос, это не был Джашин, он больше не был моим Богом, теперь я служил другому Богу, и этот голос принадлежал ему. Он пытался вновь оживить меня, вдыхал в меня жизнь, стараясь заставить забиться мое глупое смертное сердце. Я ничего не видел и все еще паниковал, странно вскрикивая и пытаясь понять, где я был и что происходило. Темнота отступила, и я увидел каменные стены, окружавшие меня со всех сторон. Я забился и закричал от боли. Нет, я снова лежал в Яме, мертвый или умирающий. Это было нечестно, я ничего не успел сделать. Я не мог снова умереть, я действительно не мог умереть на этот раз. Я должен был оставаться живым для Какузу. Мне нельзя было умирать, теперь у меня была настоящая причина, чтобы жить. Я не мог позволить себе умереть. Я снова завозился, вскрикивая от обжигающей боли. Если я мог двигаться, значит, я мог и освободиться, выбраться из этой Ямы и вернуться к нему. Сказать ему, что я все еще с ним, что ему нет нужды волноваться. Что я могу позаботиться о его сердце. Кто-то крепко ухватил меня за плечи, и вдруг я увидел перед собой глаза: черные, с зеленой радужкой, без зрачков. — Хидан! Успокойся. С тобой все в порядке, — приказал Какузу. Я потряс головой, вспомнив, что да, такие у него теперь были глаза. Смысл моей жизни. Он был рядом со мной, я не умер, не лежал в могиле. Дыхание мое выровнялось — после того как я понял, что все-таки могу дышать. И я посмотрел на него, не желая отворачиваться и отводить взгляда, неважно, какие у него были глаза. — С тобой все в порядке, — повторил он уже мягче. — Какузу, — пробормотал я, ненавидя себя за слабость своего голоса, но в то же время не обращая на это никакого внимания. — Я не умер. Ты не умер. Мы живы. Он кивнул: — Да, мы живы. Но если бы мы умерли, то только лишь по твоей вине. Что с тобой стряслось? Впасть в истерику из-за такой простой ловушки. Устроенной детьми. Идиот. — Я… — сказать что-то еще у меня не получалось. Голова моя прояснилась, и я вспомнил про нелепую засаду. Мне стало стыдно, но одновременно с этим я почувствовал и облегчение. Я хотел было спросить, что случилось с детьми, но потом подумал, что мне все равно. Надеюсь, Какузу убил их, этих маленьких ублюдков. Чтобы их мамочки поняли: нечего отправлять своих детей на войну. Я был жив и не лежал в Яме, мы просто сидели в какой-то пещере. Я успокоился. Кожа моя горела, и я вспомнил веревки, впивающиеся в меня. Я хотел посмотреть на себя, узнать, в каком я состоянии, но не мог пошевелиться. Тем более, я знал, что Какузу уже давно зашил меня, я был уверен в этом, потому что каждое движение отзывалось болезненным натяжением кожи. Даже раны от сюрикенов, которые уже почти затянулись, снова начали болеть. — Наверное, именно так тот конохский пацан тебя и похоронил? — проговорил Какузу, отстраняясь. Я посмотрел на его руки, они были в крови. Моей крови, понял я, не спрашивая. — Было бы неплохо, если бы ты раньше мне об этом сказал. Я бы тогда приготовился к твоему… припадку. Но, по крайней мере, тебе удалось перепугать тех детишек, да так, что они все разбежались. Мне бы нелегко было спасать твою трусливую задницу, останься они там. — Хватит издеваться надо мной, — сказал я, надеясь, что это прозвучит угрожающе. Но слова показались мне жалкими. Я не мертв, я не умер, я не провалился. У меня все еще была цель в жизни. Меня не за что было дразнить. — Теперь с тобой все в порядке, соберись. Какузу отодвинулся было от меня, но я ухватил его за руку. Я не хотел, чтобы он уходил, чтобы он даже отодвигался. Он подозрительно оглядел меня. — Я думал, что умру, и из-за меня умрешь и ты, — объяснил я, сам не зная зачем. У меня не было никаких сил притворяться, все мое тело болело, как никогда раньше, и я все еще боялся. Но я вспомнил, что я думал, когда бился в ловушке. У меня теперь была цель — не дать Какузу умереть. Потому что он стал моим Богом, моей жизнью, кроме него у меня ничего не осталось. — Я не мог… Я бы не смог… Я не могу сделать такое с тобой, — мы посмотрели друг на друга, на лице у него, как всегда, было нечитаемое выражение. — Я не хочу, чтобы ты бросил меня, — пробормотал я. — Хидан, — проговорил он низким, угрожающим голосом. Но в глазах его не было угрозы. Я закатил сцену, я знаю. Но я не мог ничего поделать, я не хотел умирать, не рассказав ему. Не рассказав ему, как много он для меня значит, больше, чем что угодно другое. Кажется, я и сам не понимал, как много, пока не попал в ту ловушку. Он всегда был для меня важен, я ставил его выше всех, рядом с Джашином. Но теперь Джашин оставил меня, и остался только Какузу. Кроме него у меня ничего больше не было. Я и не хотел ничего другого, кроме него. — Я никуда не ухожу, — ответил он. Я посмотрел на него и наконец почувствовал что-то, кроме боли. Мне было больно двигаться, но это ничего не значило. Пусть мне будет больно — для него. Для него я мог бы даже умереть, если бы он не умер вместе со мной. Он забрал у меня мое бессмертие, но вместе с тем он дал мне кое-что другое. Джашин оставил меня, потому что не мог получить всего меня целиком, но теперь я мог отдать всего себя. Я был просто слугой, ничем иным. Моей единственной целью было служить Богу, выполнять его волю, читать молитвы во славу его. И теперь у меня был новый Бог. Настоящий Бог. Смертный Бог. Я поднялся и обнял его за шею, крепко прижимаясь. Он не оттолкнул меня. Потом мы упали, он на спину, а я на него. — Ты теперь мой Бог. Это ничего? Ты справишься, а, старикан? — пробормотал я. Он не пытался отпихнуть меня, и от этого мне стало тепло, боль словно отошла на второй план. — Кажется, у меня нет другого выбора. Я застрял с тобой, — никаких оскорблений, никаких издевок. Он просто соглашался со мной, принимая ситуацию. — Да. Я идиот, но ты привязан ко мне. Так кто больший идиот? — Мы оба идиоты. — Вот именно. Он пошевелился, будто стараясь оттолкнуть меня, и я не стал ему мешать, но он вдруг остановился. Я поднял голову, чтобы посмотреть на него. — Идиот, — сказал он. И только я открыл рот, чтобы возразить, как он притянул меня ближе к себе и поцеловал. В тот самый момент я понял, что все будет хорошо. Смертный я или нет, он всегда останется рядом со мной. Не только потому, что он умрет, если умру я, а потому что он хотел быть рядом со мной. А я хотел быть рядом с ним. У меня кроме него ничего не было, и я с радостью понял, что у него тоже не было ничего, кроме меня. Поэтому мы пойдем дальше, в Страну Земли, и спрячемся там от мира, частью которого мы больше не являлись. И проживем остаток наших дней смертными. Я буду следовать за ним, помогая, он будет защищать меня и ухаживать за моими ранами. Все будет хорошо. Конохские ублюдки могут пойти и самостоятельно сдохнуть в этой их войне. Мы не имели к ней никакого отношения, мы расплатились по долгам, выполнили обещания — и не получили за это ни гроша. Ублюдок с тенями мог пойти и жить своей тупой, бессмысленной жизнью. Тот джинчуурики мог так и оставаться рабом своего биджу. Их жизни были бесцельны, ничем не лучше смерти. Меня больше не заботила месть. Ты не Бог. Потому что Бог — Какузу.