Иная система символов.

      Неаполь на удивление пуст этой ночью. Улицы при свете фонарей отдыхали от шумной суеты. Жители и туристы в такую пору наверняка убаюканы в своей постели от кошмарной стороны этого города, раз их не сыскать взглядом. Тёмное небо, в свою очередь, радовало глаз тем, что всколыхнуло с себя малейшие крошки туч, обнажив сверкающую луну редкой жемчужиной среди россыпи мелких звёзд. Вечных бродячих собак даже не увидеть, что уж говорить о людях.       Всё сетовало на тихую и приятную ночь. Но явно уже не для твоей новой белой рубашки. Оставалось только горько распрощаться с отслужившей (дня три?) вещью. Причиной стал вышедший из-под контроля выродок актриски, за которым пришлось охотиться тебе.       Непрекращающаяся вибрация мобильника в кармане безжалостно разбила твой хлипкий сон. Размытым взглядом посмотрев на экран, ты увидела три пропущенных от Ризотто. Ты чуть не уронила аппарат на голову рядом сопящему Мелоне, когда последовал четвёртый.       Эти пропущенные звонки взбодрили тебя не хуже трёх чашек крепкого эспрессо. По правде говоря, они и стали причиной ехать за жертвой и стандом, оставив напарника. Ну, может быть ещё и то, что ты не знала, как поступать, когда Мелоне проснётся.       Сначала нужно было заглянуть в тот закрамок трущоб, куда отпрыск Baby Face должен был загнать жертву и прикончить. Если бы ему свезло там не оказаться (на что ты до последнего надеялась), то в твоих светлых надеждах — ты по-быстрому прикончила бы мужика и смело сообщила Ризотто об этом, чересчур смело и облегчённо перезвонив ему только несколько часов спустя после его непробудных пропущенных.       Подъезжая с настороженной опаской к тому злосчастному переулку, благодаря ярко включённым фарам машины, ты уже видишь красную, даже в какой-то мере наглую, дорожку на асфальте — твоя светлая надежда понемногу бьётся лицом об суровые скалы реальности.       В голове мрачно мелькает последнее наставление от твоего уважаемого капориджиме:       «Не вляпывайтесь сильно. Тихое и мирное убийство. Босс сказал обойтись без шума.»       Ты ещё благородно кивнула головой, когда он об этом говорил. Чёрт побери.       Щедро ругаясь, ты вылезаешь из служебной машины. Хлопнув дверцей за собой и твёрдо держа злобу на сложившиеся обстоятельства, ты неспешно разглядываешь место не-совсем-удачного-преступления.       Тихо и мирно не получилось. Ночной променад для жертвы уже закончился нелёгкой смертью. Кровавое месиво тому доказательство — убийство вышло безобразно грязно и голо. Хотя на вид было не так паршиво, как ты себе представляла — будто стая собак голодно растерзала несчастного. Впоследствии, правда, стая так и не решилась сожрать. В попытке сдружиться с реальностью, ты уже мысленно выстраиваешь оправдание. У тебя даже почти получается.       Но, как говорил один мудрец, всегда найдётся рыбка покрупнее. Или проблема в твоём случае.       Дело даже не в станде, который позже напал со спины. Ты неохотно подходила к неприкрытому мясу, чтобы лучше рассмотреть разделённые остатки. Дело в ядерном зловонии — это была невыносимая смесь запахов, которой могла позавидовать даже газовая комната в своё время. В ней слышались отчётливые нотки желочной блевотины. Суть проблемы громко кашляла в платок этими нотками. Если приглядеться чуть дальше туда, куда не в силах попасть свет от фар машины, то можно увидеть неуютно расположившийся силуэт. Твой взгляд, ошеломлённо продираясь сквозь волны темноты, вызревает бездвижную фигуру женщины. Подойдя ближе, запах усиливается, вынуждая тебя щуриться и задерживать дыхание.       Короткое платье местами пропиталось кровью и бессовестно задралось, обнажая нижнее бельё. Ты можешь, конечно же, ошибаться — темень всё же, но бельё подозрительно смахивало на то, что ты недавно приобретала сама. К твоему горлу подкатывает истеричный хохот, который так в нём и застывает. Такая ситуация скорее идеально подходила для того, чтобы достать весь свой матерный словарный запас. Он успел запестрить новыми красками за время пребывания в организации. О том, что женщина была мертва свидетельствовала её правая нога под недвусмысленным углом. Да и сама она была немного не под тем углом, при котором можно жить.       Обречённо прикрывая глаза на пару секунд, ты массажируешь переносицу, бессознательно возвращаясь к тем самым оттенкам сирени, которые ты слышала перед сном. Наяву был персональный ад, с которым ты мало как хотела сейчас взаимодействовать.       Тебя с самого начала предупредили об одной важной детали. Это правило изначально напоминало красный цвет светофора, значение которого все на подсознательном уровне знают и до прямого ознакомления, о нём всегда говорили на заданиях остальные. Формаджо и Иллюзо, которые не видели ничего несмешного в своей работе, становились непривычно обеспокоенными, когда речь заходила о этом чрезмерном усердствии. Ты даже не думала о наказании, всегда держа у себя в голове, что такой дурной проступок ты можешь с лёгкостью избежать. Тебя интересовал только щедро поплняющийся счёт. Конечно, ты могла слушать неиссякаемый ропот негодования от Гьяччо по поводу жалования, пока вы ехали на задание, но дуть в вспыльчивый огонь, жирно намекая на то, что вы сейчас едете на его новеньком красном Mazda Miata 90го года выпуска — было однозначно лучше. Ты давно убедилась, что задание без раздражённого скрежета зубов Гьяччо — не весёлое задание.       Ты заметила, что мысли безудержно пытаются найти пристанище от откровенного дерьма перед твоими глазами.       Ну ничего же хуже нас уже не ожидает?       Привычка обращаться к себе в множественном числе выскакивала, когда нужна была поддержка. Или при гендерной дисфории. Сейчас уже плевать.       Луна больше не кажется вычурно загадочно-жемчуженной, она как неудачно отмытая тарелка — вся в размытых кругах, пожелтевшая, насмехающаяся и ясно дающая понять, что эту ночь ты затаишь в память не с лучшей стороны, если у неё, конечно, имеется таковая.

      «Лишних жертв не должно быть.»

      Единственное базовое правило для начинающих убийц. Единственное. И один рваный и нервный выдох.       Редко бывали моменты, когда ты завидовала нормальным людям с обычной работой и весьма скучной жизнью. Скребла копеечку за копеечкой, чтобы просто существовать дальше. Организация помогла тебе выжить, ты даже уже пришла к выводу, что она была твоим спасительным островком, без которого ты навряд ли выжила, а Ризотто мог сойти своеобразную Пятницу. Ты мысленно чуть осеклась. В какой-то параллельной вселенной, конечно же.       Не то чтобы тебя устрашала неизвестная перспектива, но учитывая, что это было не пустым звуком даже для беспечных Формаджо и Иллюзо, то за этим стоит какое-то непустое наказание.       Всегда найдётся рыба покрупнее.       Торжество удивительных неприятностей продолжается, поэтому когда ты шлёпаешься лицом в окровавленные остатки брюха рядом с мёртвой женщиной, пока подросший "малыш" заведённо крутит у тебя на спине, что ты зря сюда заявилась, в твоей голове только неиронично крутится:       «Не вляпывайтесь сильно.»       Ризотто явно что-то знал, когда говорил это.       Вряд ли юная ты могла бы похвастаться такой осторожностью, с которой вернулась обратно в укрытие. Бесшумность, с которой ты прихлопываешь дверью, чтобы лучше закрыть, питала надежды, что Мелоне всё ещё спит на диване. Сейчас ты в большей мере ты себя чувствуешь мужчиной, который изменяет своей супруге, прикрываясь чрезмерной загруженностью на работе. Даже такая мысль трогает твоё сознание намного приятнее, чем будущее неловкое обсуждение произошедшего. Но свет из кухни, а впоследствии и сам Мелоне, приветствуют тебя до того, как способность формулировать чётко мысль возвращается обратно. После короткого, но сильно обескураживающего разговора с Ризотто, ты заново училась разговаривать.       Ещё несколько минут назад ты с трепетом в поджилках и мокрыми окровавленными салфетками в руках считала раздающиеся гудки в телефоне, пытаясь не дышать. Вонь стремительно заполнившая машину не позволяла последнее. Ризотто ответил, молчаливо выслушал все подробности. Твоё сердце сделало кульбит, когда на том конце провода послышался очень тяжёлый вздох. Выговора не последовало, как и ещё каких-то указаний. Видимо, он отложил это на завтра, так как сейчас его тон звучал крайне устало и монотонно.       Указаний не было. Ты с благоговением завела машину и проехала чутка вперёд, услышав отчётливый хруст под передними колёсами. Да, по-ребячески. Да, может быть и глупо. Так точно не поступают настоящие мафиози. Но мелкий выродок успел извалять тебя во всём чём только можно было — необходимо хотя бы так отвести душу. Да и настроение поднялось, нельзя отрицать.       Но чёрт знает, что вообще тебя дёрнуло вернуться обратно в убежище.       Под ничтожные отблески света из кухни ты чувствовала себя преступником в большей мере, чем до этого, на заданиях, где совершались страшные преступления. Охрипший от рыданий баритон Мелоне доносился слегка приглушенно:       — Выглядишь... — он не успевает договорить, рефлекторно прищипывая пальцами нос.        Ты можешь только гадать, что он сперва почувствовал — буквально тошнотворный смрад или душок крови. Прекрасно в своей отвратительности то, что незабываемый запах зашёл впереди тебя, оттягивая вперёд разговор о произошедшем неловком инциденте.       Мелоне щёлкает переключателем. Тусклая лампочка, мигнув разок от кошмарного зрелища, послушно светит. Мелоне разжимает нос — скорее из уважения. Это кажется тебе даже милым в какой-то степени. Теперь у вас достаточно света, чтобы он убедился, что ты не ранена, только хорошенько потрёпана. А ты, в свою очередь, разглядела его опухшее изнурённое лицо, на котором быстро выступает бледность в жирном соку удивления. Практически на автопилоте у тебя выходит скомканное оправдание:       — Я хоть и не профи в этом, но высчитала закономерность, где чем меньше пропущенных звонков и заданий от Ризотто — тем выше уровень нашей жизни.       Повзаимствовать отвратительную привычку, которой временами пренебрегал Формаджо, то есть — необмозгованной прямолинейностью, было не самым плохим решением.       Щурясь от щипающей вони, в чём ты его не винила, и пробегаясь глазами по тебе, Мелоне кивком показывает тебе в сторону уборной.       Чем больше ты думала о надвигающемся разговоре и за тем, что за ним последует — тем монструознее и кошмарнее становилось воображение, тем труднее было открыть рот, доставая из горла слова. Жидкое мыло "Весенняя нежность" гордо уверяло тебя в том, что храбро победит 99,2% твоих микробов, но оно с горем пополам едва ли глушило запах чьей-то отборной рвоты, что уже стыдно говорить о пятнах. Длинно и долго выдыхая, ты подняла глаза.       Твоё отражение в заляпанном маленьком зеркале, измотанное, осуждающе спрашивало у тебя в очередной раз, на кой чёрт ты сюда вернулась. Ну какое тебе дело до чужих травм?       Успокоив внутренний раздрай и попрощавшись с потерянной рубашкой, ты вешаешь её на батарею, которая удобно была расположена с рядом с ванной. Словно доблестно павший товарищ, ты вешаешь её, распластав рукавами вдоль холодного металла. Хвала твоей мерзлоте — ты догадалась надеть майку утром. Хоть и она потрепалась во время нападок автономного станда, основной удар она всё же избежала — только кровью на груди и спине отделалась.       Мелоне сидит на табуретке рядом со столом, подогнув под себя одну ногу. Baby Face расположился рядом, на другом табурете. Скучающий взгляд Мелоне одолевается интересом к твоему виду, когда ты заходишь в, пожалуй, твоё любимое помещение в убежище. Пространство это славилось тем, что тут никогда не бывает некомфортно. Как может место, где сам великий Гьяччо хранит свою неизмеримую коллекцию печенья, быть лишено комфорта?       Тебе удаётся перебить Мелоне до того, как он вслух озадачится твоим нагим видом:       — С ней можно теперь только по-викингски распрощаться, — хмуро констатируешь ты, останавливаясь у порога, толком не зная, куда себя деть.       — Сжечь? — сипло вопрошает Мелоне.       В ответ только удивлённо киваешь головой, отмечая, что даже если бы не ком в горле, возвращающийся с новыми габаритами, перекрывая доступ к мыслительному процессу и речевому аппарату — ты бы всё равно не нашла, что сказать.       Мелоне встаёт и выходит из комнаты, поспешно бросая дать ему пять минут. Ты в лёгкой досаде садишься на один из высоких табуретов с упругой обывкой, напротив того, где сидел секунду назад напарник. Обычно это седалище облюбовано задницей Иллюзо, он как ребёнок — всегда первым стремился на кухню ради этого табурета.       Ты почувствовала как что-то мягкое, подозрительно похожее на плед, окутывает сзади. Водружая тебе на плечи незлобливую ткань, Мелоне поспешно отвечает на твой ступор:       — Точно не скажу, но кажется, что это от Сорбета и Джелато.       Ты фыркнула и повела плечами, отчаянно надеясь про себя на то, что мягкое одеяльце видало только сон Джелато и Сорбета. Мелоне поспешил предложить:       — Можем завериться моим ультрафиолетовым датчиком, как тебе идея?       — Фу, — протяжно стонешь ты, а потом округляешь глаза, — у тебя есть ультрафиолетовый датчик для..?       Не до конца задушенная когда-то робость не даёт закончить предложение. А парень учтиво оставляет твой вопрос без ответа. Ты даже благодарна ему за то, что он не подался в подробности. Но когда-то ты всё же наберёшься смелости переспросить у него.       Возникает очередная пауза.       На кухне всегда неуютней всего молчать. Именно на кухне происходят самые ожесточённые споры Гьяччо с остальными; напущенное эго Иллюзо остаётся за порогом, уступая расслабленной грации; Прошутто разительно смягчался, пыхтя сигаретой и подбадривая стремительно краснеющего Пеши; подкрепляя тихими объяснениями, где и почему тот провинился. Способности даются нам не в расцвете, а в зачатке, Пеши. Развивать их — выбор, и как именно развивать — тоже. Ты сама невольно слушала опытного мафиози вместе с Пеши, всё больше теряясь в догадках о его настоящем возрасте. Формаджо что-то неустанно жуёт, временами чавкая и причмокивая чай. Он напоминает больше ребёнка с ясными и наивно распахнутыми глазами между родителями, всегда погружённого в занимательные дискуссии Иллюзо и Гьяччо. Сорбет с Джелато редко присутствуют, предпочитая больше общество друг друга. А железному командиру было не до посиделок на кухне. Тут тишине не место, тишина может приготовить только жгучую неловкость, которую никто не захочет попробовать. А сейчас ты только её и ела ложками. И отдаётся она в тебе дрянной дрожью почему-то.       До тебя только сейчас неспешно доходило — свободных стульев для Мелоне и его неловкости на кухне перед заданием попросту не было.       — Как думаешь, какие печенья лучше всего подходит для макания? — шевелишь ты непослушными губами, переступая через себя в погоне за желанием поскорее отвлечь собеседника от нежелательных мыслей.       Везде есть свои маленькие жертвы. И да простит тебя Гьяччо.       Ты долго не могла понять в начале, какое его действие в тебе отзывалось неприязнью. Из-за неопытности в карте человеческих взаимоотношений — ты неумолимо спихивала всё на то, что он всегда держался особняком ото всех. Даже наряд. Нелепая простая повязка на глаза, которые вообще редко заглядывали дальше хитроустроенного станда; напыщенные перчатки с карнавальным костюмом; напускная самодостаточность — ещё утром ты плюнула бы на это, не вдаваясь глубоко в аналитику и наблюдения.       Стеклянный взгляд сейчас, почти отсутствующий, отторгающий реальность, говорящий за него всё и ничего — вот что больше всего тебя отталкивало. В голове всплывают ранние сцены, как он временами глядел также на свой собственный станд.       Фасад шуток про ходячий шатёр извращений рухнул. Цирк уехал, остался только до боли печальный клоун. Или мим.       Видимо, Гьяччо самозабвенно сам решил обозлиться вместо Мелоне на постоянные колкости, настойчиво повторяя на заданиях всем заткнуться, когда тема разговора склонялась в сторону отсутствующего члена команды.       Опомнившийся Мелоне запоздало мазнул по тебе недоверичивым взглядом, в то время как ты, покрепче захлопнувшись пледом, открывала где-то бесшумно картонные, где-то чересчур фальцетные упаковки печений. Ты почти убедила себя в том, что он поймёт положение, в которое ты попала. Главное не найти себя в дальнейшем замороженными частями в канаве. Об этом ты обещала себе подумать позже.        Настраиваясь на манер профессиональных дикторов, ты оглашаешь сладких кандидатов, перед этим прочистив горло и чинно дав Мелоне указания налить вам чай:       — У нас тут дважды горячая команда с бискотти разных мастей: начиная с кукурузных красавцев, заканчивая шоколадными. Вы только поглядите — команда без стеснения стремится занять половину стола, что и удаётся ей успешно! Наверняка эти рассыпчатые не уверены в себе, раз пытаются взять количеством!       Со стороны Мелоне доносится:       — Чувствую себя на Олимпийских играх каких-то, — тихий смешок над твоим тоном.       Ты намеренно обиженно и озабоченно поправляешь его:       — Перед нами стоит наиважнейшая задача всей организации — выбрать лучшее печение всех времён для макания в чай. Попрошу отнестись серьёзней.       Даже если сперва это показалось тебе наиглупейшей затеей — она безотказно работает. Он с головой отдается этому безобидному эксперименту. Твой стойкий рассудок цепко хватается за эту возможность отдохнуть. Коллекция фирменных итальянских печений Гьяччо была по истине масштабной, ты даже задумалась над тем, успеете ли вы всё перепробовать. Учуявший твою будущую трапезу желудок без сомнений громко квакнул. Сворливый желудок явно не учитывал то, что это ты сейчас будешь сожрана стыдом за это затяжное и слишком слышное урчание. Смущенная, ты могла поклясться, что видела, как Мелоне мимолётно улыбнулся, но дуга кружки противно заслонила вид, не давая возможности до конца убедиться.       Приятное тепло разливается по всему твоему телу, разгоняя кровь по жилам, стряхивая остатки не самых лучших воспоминаний. Вы оба пробовали что-то новое — общаться нормально, даже примитивно. Мелоне временами легко хлопает по колену от накатывающего восторга, причитая своё излюбленное "Di Molto! Di Molto!"; временами щурится, давится смехом, но не позволяет себе рассмеяться вслух; иногда сам мирно сидит, заглядывая тебе прямиком в глаза, в ожидании чего-то. Ты же одёргивала себя, когда заразившись проникновенным взглядом, сама в открытую пялилась на него. Ничего не поделать — ты впервые зреешь его таким. Вдруг, это больше не повторится? Сладкий момент страшно было спугнуть, поэтому ты с каким-то всеобъемлющим трепетом думала над каждым словом, иной раз держа колкости и непотребности, которые могли всё разрушить.       Увлечённо заслушавшись твоей болтовни, Мелоне с досадой поднимает пораженное печенье, украдкой нахмурив брови. Из его чая получился суп с печеньем. Ты давишься смехом от этого зрелища, сбивая улыбку в ладонь, заставляя себя отвести взгляд.       Его особенно покорили шотландские песочные пальчики. В душу тебе они не упали — их приходилось постоянно соскабливать с зубов, о чём ты ворчливо сообщила. Мелоне шутливо сравнил тебя в этот момент с Гьяччо, на что у тебя прошли изумлённые мурашки по коже. Не хватало только чтоб ты на это педантичное чихуахуа стала походить. В перерывах между другими видами сыбчатого сластья, Мелоне быстро съедал по одному пальчику:       — Di Molto! Это определенно не приведет меня ни к чему хорошему, я точно стану зависим от них, — смачно отхлебнув из кружки, подытоживает соратник.       — Ты можешь стать их рекламным лицом, — вполне искренне говоришь ты. — Тебе перед ними всего лишь нужно съесть пару штук, чтоб тебя приняли. Поверь, потенциал налицо.       — Они с каждым разом становятся лучше, — чавкая и вскидывая руки, оправдывается Мелоне. — Я ничего не могу с собой поделать.       Покосившись на ещё полностью целое имбирное печенье, Мелоне заверяет, что этот малый точно из тех, кого нужно поставить в угол. Ты возмущена этим предложением. В ходе твоей маленькой потасовки выясняется, что он никогда его не пробовал.       — Ты никогда не пробовал имбирное печенье?!       — Нет, — качает головой.       — Тогда ты не ел печенье, Di Molto.       Ты протягиваешь ему один кругляшок. Нисколечки не смутившись он поддатливо наклоняется и откусывает печенье с твоих рук, напоследок невзначай коснувшись горячими губами кончика твоего большого пальца. Не прерывая зрительного контакта при этом.       Слишком задумчиво жуёт, а затем, слегка наморщив нос, Мелоне с явным усилием над собой проглатывает. Он сейчас напоминает котёнка, которого насильно мордой уткнули в миску с оставшимся молоком. Фыркая, он отмечает, что толком ничего не потерял без имбирного печенья. Такая реакция вытаскивает тебя из заворожённого оцепенения. Выкидывая из головы это краткосрочное касание тёплых губ, ты сама откусила толику печенья и невольно скривилась. Горький привкус разочарования заполонивший рот остро давал понять, что печенье не первой свежести. Мелоне улыбнулся — медленно и торжествующе. Отпив достаточно чая, чтобы перебить вкус дерьма на языке, ты поднимаешь ладони, театрально закатывая глаза:       — Это печенье не стоит того, чтобы по нему судить всё сообщество имбирных печений.       Ты было уже готовилась взять с него обет молчания об этом кондитерском недоразумении, но он, громко дробя зубами что-то, поддаётся вперёд:       — Di Molto! Т/И! — более чем восторженно воскликнул Мелоне, пока малахит его глаз сверкал.       — Что? — слегка поражённо спрашиваешь ты: сон с бульком осел на дне кружки, вместе с остатками овсяного печенья.       Мелоне настойчиво отказывался снижать оценку за размер печенья, хотя некоторые были попросту не созданы для среднестатистических кружок. Он дедовским способом их разламывал пополам и макал, что вызывало на твоём лице улыбку каждый раз. Если быть честной, то тебе доставляли удовольствие ваши лёгкие препирательства. Ты даже нашла что-то зачарованно прекрасное в молчаливом коллективном жевании.       Парень с благоговением поднимает к твоему взору надкусанное, чуть вымученное в сахарной пудре, облачко амаретти. Понимая и разделяя его восторг, ты честно говоришь:       — Думаю, что он только под особое настроение. Наверное, когда ты особенно счастлив. А когда тебе немного грустно — время для печенья с ванильным кремом.       Под взор попадается кукурузное бискотти, которое тебе мало чем нравится. Мелоне примирительно продолжает за тебя:       — А бискотти для того, чтобы поскорее отстали. Оно обычно для случаев, когда дети приходят и говорят, что хотят чего-нибудь съесть до обеда. «Смотри, малыш, отличное печенье...»       Ты легко подхватываешь диалог, чувствуя толику ностальгии:       — «Можно мне шоколадный батончик, папа?» — намеренно писклявишь ты.       — «Нет, съешь эту печеньку.»       Его нарочито грозный тон, который, как тебе казалось, совершенно не ладится с ним, и уменьшительно-ласкательное слово чуть не срывает твою роль, вынуждая хохотать. Но ты, вырывая на корню смех, сама вторишь преднамеренным басом:       — «Эх, тогда подожду до обеда.»       Мелоне давится смехом, почти беззвучным, пока ты чувствуешь странную гордость за то, что сумела вызвать у него такую реакцию. Не зная, что ещё тут можно добавить, ты выдаёшь ещё один критерий для оценки:       — От овсяного остаются хлопья на дне кружки. Неприятный осадок.       — Ризотто его по ночам ест, когда работает, но ни разу его ещё никто не застукал, — вдруг хрипло сказал Мелоне, отсмеявшись.       Пару секунд утробного молчания и теперь уже ты, запрокинув голову, безудержно смеёшься, настигнутая врасплох неожиданным фактом:       — Глава команды самых смертоносных людей во всей Италии не признаётся в воровстве овсяного печенья! Рассказала бы кому-то — жаль да не поверят!       Твой смех опадает приятным осадком на душе у него — Мелоне невольно сам улыбается. В последние часы пребывания тут без тебя — он мог сравнить себя со змеёй, которой предоставлена отличная возможность начать пожирать свой хвост. Уроборос. Мелоне проснулся на том кожаном диване, с отёкшим и ноющими телом, чувствуя отвратительное одиночество. Но вслед за ним проснулось молчаливое самоедство. Скребущее чувство невыносимости находит всё новые и новые рецепты по приготовлению себя. Порой Мелоне казалось, что если бы он был книгой, то назывался «Кулинарные похождения самоеда».       Однако сейчас, под твой суматошный смех, его отпускает: аутоагрессия, полностью сытая, оставляет только напоминание о себе Мелоне в виде лёгкого тремора. Узел в груди у него развязывается окончательно, когда ты озабоченно задаёшься вопросом:       — Нам нужно универсальное печенье… Какое бы печенье ты стал есть с утра?       — Хороший вопрос, хороший, — рассеянно хвалит Мелоне, сверля взглядом оранжевую кружку у тебя в руках.       Оставшееся время ты жаловалась на то, что ешь восхитительных сыпучих сладостей больше, чем он. Ты несерьёзно-серьёзно бронилась на его тунеядство, но даже иногда на твоём лице предательски проскальзывала неутомимая улыбка. Напарника хорошенько развеселило твоё последнее возмущённое откровение насчёт того, что у него всего лишь три несправедливых процента жира в теле. Распрощались вы с остатками печенья к половине третьей порции чая. Мелоне опечаливающе признался себе и тебе, что давно не чувствовал себя так хорошо. Отшвырнув объедки неловкости — ты кратко соглашаешься, подтверждая, что чувствуешь тоже самое. Глаза у вас обоих перманентно уже закрывались, когда он любезно предложил довезти тебя.       Взвинченная адреналином, с широко открытыми глазами, ты слезла с байка на ватных ногах. Мелоне, всё также сидя на своём мотоцикле, любезно придерживал тебя за руку, пока упорхнувшая координация с протестом возвращалась. Наблюдая как ты очаровательно нелепо пытаешься твёрдо встать, Мелоне переспрашивает, что ты сказала:       — Свалим всё на Ризотто, — просто повторяешь ты.       В зелёных глазах у Мелоне читается мыслительный процесс над твоими словами, в то время как ребяческая усмешка трогает твои губы. Розово-золотистый мазок рассвета целует твою макушку; дует лёгкий ветерок, мягко шевеля лиловые волосы застывшего с твоей рукой парня.       Нос продолжает нещадно щекотить — волосы парня не давали покоя твоему лицу пока вы ехали. Расцепить замок рук вокруг крепкой талии парня ты пострашилась, поэтому было принято незаметно потереться лицом о ткань его костюма. Однако, аккуратно сноровив всё же сделать это, нос продолжал требовательно зудеть всю поездку, не давая толком ею насладиться. Мелоне не мог этого не заметить. Он пару раз смущённо поджимал губы, крепче обхватывая поручни мотоцикла и в недоумении гадая, что на тебя нашло. Ему потребовалось немало усилий, чтобы сосредоточиться на дороге к твоему жилищу.       К тебе снова долетели знакомые нотки распустившейся сирени. Проходит ещё пару долгих секунд молчания. Понимая, что всю поездку ты ловчилась почесать нос, соратник весело усмехается. Сморгнув усталость и толику сентиментальности от твоего вида, он мягко произносит:       — Di Molto, — из-за нагрянувшей полуулыбки-полуухмылки на его устах, слова выходят приглушённо. — Я у тебя в долгу, gioia mia       Проходя лестничные пролёты, ты чувствовала себя моечной губкой, которая впитала сверх положенного. Стаскивая с себя грязную одежду перед душем, ты вспомнила про забытую на холодной батарее рубашку. Кричащая усталость с тобой не церемонилась. Ты надёжно плюнула на неё.       К тому моменту, когда твоя голова коснулась родной подушки, тело окончательно будто бы налилось беспробудным свинцом, что послужило мгновенным проводником в сон. Ночь, а точнее, день прошёл без сновидений.       Проснуться тебе суждено от трескотни дверного звонка. Этот звук тебе никогда не нравился, из-за него чаще, чем требовалась, возникала потребность в смене жилища. Ты минуты две собирала растрепавшиеся мозги шпильками-памяти, медленно приходя в себя от сна без сновидений. Был уже вечер, за окном уже начало темнеть.       За дверью стоял недовольный хозяин квартиры. Ноздри у него беспрерывно раздувались от злости, накопившейся за ожидание. Брякнув что-то про приближающуюся оплату квартиры на твоё приветствие, он всучил какой-то солидный картонный пакет. Пока ты затуманенным взглядом пялилась на вещь в своих руках, мужчина не удержался от резкого высказывания:       — У вас отвратительный и непотребный вкус на мужчин. Передайте этому извращенцу не подходить больше к моей матери.       Оставив тебя в немом ступоре, хозяин ушагал по своим делам, всё также недовольно фыркая. Быстро догадавшись, что за извращенец, ты пытаешься вспомнить мать владельца квартиры. Ты точно её когда-то видела. В голове смутно всплывает дряхлая старушка с проплешинами, которую ты видела несколько раз. Протяжный стон отвращения срывается с твоих губ, вслед за коротким, больше нервным смешком. Пытаясь отогнать непотребные мысли, ты с бесконечным любопытством заглядываешь в пакет. Весьма привлекательная собой ткань кокетливо подмигивала тебе незастенчивым фиалковым, на первый — ещё не до конца проснувшийся, взгляд, — атласом. Это была восхитительная рубашка, впоследствии, как оказалось, отлично подходящая тебе по размеру.       Прилежавшая маленькая записка кратко причитала:

      «За испорченную рубашку.»

      Несколько разных по размеру аккуратных сердечек в конце предложения вынудили тебя глупо улыбнуться.