Голубая кровь

Кровь кайдзю зелено-голубая и светящаяся, как фосфоресцирующие придонные водоросли, как плазма в фильмах про супергероев, как отравленная бирюза. С некоторых пор мир вокруг Ньютона Гейзлера обрел такое же свечение. Поначалу он списывал это на новые лампы в офисе, на общую усталость. Потом, когда зелено-голубые сполохи начали подкрашивать его сны, он признал очевидное. С некоторых пор Ньютону стали сниться только длинные ленты ламинарии в беззвучной глубине, червоточины между мирами да лабиринты чего-то живого и скользкого, со столбами-связками и хрящами-арками — длинные рудные тоннели, полные бирюзы. Вечные-бесконечные изломанные коридоры. Кровь человека красная, как вишневый сок, как учительские чернила — из-за гемоглобина, содержащегося в эритроцитах, которые быстро-быстро, с координацией муравьев, чинящих разворошенный муравейник, снуют по трубкам сосудов. При комнатной температуре эритроциты быстро разрушаются; для длительного хранения кровь консервируется и замораживается в жидком азоте. Вопреки распространенному заблуждению, жидкий азот не голубой, а прозрачный. С некоторых пор Германн Готтлиб, в школе получавший лишь отличные оценки, стал демонстрировать миру лопнувшие кровеносные сосуды в белках глаз, красные, как отблески тревожного маячка. С некоторых пор Германну Готтлибу перестали сниться сны, потому что он почти перестал спать. Новая идея захватила его, но исследования застопорились из-за нехватки материалов. Вместо гемоглобина у кайдзю — растворенный в плазме синий гемоцианин, а свертывание проходит по другой схеме. Иногда ученые либо браконьеры успевали сцедить с убитого монстра несколько десятков литров крови прежде, чем она начинала портиться. Иногда — даже законсервировать по всем правилам и избежать заражения. Однако война закончилась десять лет назад, и то, что раньше было расходным материалом для исследований, превратилось сперва в ценное подотчетное сырье, затем в редкость и наконец — в артефакт, который полагалось хранить за семью замками. Научный отдел Тихоокеанского защитного корпуса после войны перестал существовать: отпала необходимость. Ньютон пару лет поездил по конференциям кайдзюологов, сфотографировался в белой рубашке с засученными рукавами для календаря с героями войны на 2027 год («Мистер Январь»), получил почетные звания в нескольких американских и европейских университетах и прожег Германну одеяло сигаретой, когда приехал в Гейдельберг с лекцией, да так и остался у него «переночевать» на полторы недели, потому что до зачисления гонорара у него не было денег на обратный билет. Сам Германн вел оседлый, гораздо более размеренный образ жизни: он с готовностью согласился на бессрочный контракт с химическим факультетом, имевшим доступ к современной лаборатории. Поселился Германн в преподавательском общежитии, со студентами общался только на занятиях и консультациях, с коллегами — на собраниях, а все свободное время посвящал разработке новых видов космического топлива. Писал по три статьи в год, корпел над монографией со сложным названием, созванивался с зарубежными учеными исключительно по делу — и редко, редко-редко писал электронные письма Ньютону, уходившему все дальше за дугу его личного германновского радара. Liebe Grüße — «С наилучшими пожеланиями». Взъерошенного и ошарашенного собственными успехами и отсутствием денег, Ньютона через два года после окончания войны подхватила китайская «Шао индастриз». Подхватила и взяла под крылышко. Германн так и не понял, как так вышло, что биолог стал главой IT-отдела. Сразу после своего назначения Ньютон позвонил Германну в пятом часу утра по берлинскому времени и долго рассказывал о том, что у него теперь огромная квартира, в которой почему-то всего один диван, и как забавно было бы, если бы кто-нибудь закапал обивку чем-нибудь алкогольным. Это было первое и единственное приглашение в гости, но оно было настолько завуалированно и косноязычно, что Германн побоялся спросить, а точно ли его зовут (и точно ли зовут именно его), и не приехал. Будучи человеком ответственным, Ньютон трудился над разработкой дронов для «Шао» не жалея себя. Все чаще он увлекался настолько, что переставал следить за временем — и вроде бы назойливая ассистентка только что совала ему под нос тарелку с сэндвичем (завтрак? обед?), а в рабочий зал уже тянулись сотрудники ночной смены, часы складывали стрелки, как японцы — ладошки, а сам Ньютон обнаруживал перед собой экран, полный кода, но не помнил, как его написал. К 2035-му такие провалы в памяти стали случаться регулярно, и Ньютон заподозрил неладное, но времени разобраться уже не оставалось. Работа делалась все напряженней, лазурная пленка затягивала сознание, как будто на весь глобус натянули утреннее небо, а дома его ждала Сара. Сару — второй мозг неуказанного кайдзю — привезли в сделанном лично для нее аквариуме вместе с оборудованием для нейрокомпьютерной связи через две недели после того, как Ньютон начал работу в «Шао». Ему ничего не объяснили, кроме как «доставлено по адресу». Он предпочел не спрашивать. Сара стала его окошком в другой мир — тот, который зачаровал Ньютона еще десять лет назад. Сара занимала все его мысли. Буквально. Германн стоял на пороге открытия, которое произвело бы революцию в космическом строительстве и позволило бы выводить спутники на орбиту, существенно снизив вес и стоимость ракеты-носителя. Он обнаружил, что кровь кайдзю обладает огромным взрывным потенциалом и в присутствии правильных катализаторов выделяет энергию, сравнимую с энергией термоядерной реакции. Не хватало мелочи: новых образцов крови. Он перебрал все свои контакты в России, Японии и США. Зарубежные коллеги, помогавшие ему раньше, на первых этапах эксперимента, теперь были пусты. Желающий расстаться с денежным эквивалентом половины Lamborghini мог по-прежнему приобрести на черном рынке хоть хобот кайдзю (даже при том, что хоботов у кайдзю никогда не было), однако вся кровь была поддельной, а рисковать другими нестабильными реагентами Германн не мог. Был один человек, который в нынешней своей должности наверняка мог достать хоть черта с луны, и Германну не оставалось ничего иного, как обратиться к Ньютону. Германн включил видео в скайпе, сгорбился, чтобы поместиться в рамку, вместо того чтобы поправить камеру. — Hallo. У слова был призвук красного. Он прорезал бирюзовую завесь, через которую Ньютон видел — и слышал, и воспринимал. Сам Ньютон ограничился голосовой связью. — Ньют, не буду отнимать твое время, перейду к делу. Мне категорически, катастрофически нужен препарат крови кайдзю. Я выбрал все ресурсы. Мой эксперимент почти закончен — и это будет прорыв, революция! Мы сможем получить топливо для сверхбыстрого перемещения. Все вычисления говорят о том… — Это не так-то просто, — перебил его Ньютон. — Все образцы теперь в статусе артефактов. Я не могу просто пойти и взять его из хранилища… — Ньютон, bitte. Голос — горькая красная прорезь, похожая на губы Германна. — Хорошо. Я пришлю тебе образец. Давай адрес. Это был самый короткий разговор на их памяти — и первый раз, когда Германн о чем-то попросил. Ночью Ньютону приснились не ломаные лабиринты и не океанская толща, а рок-концерт, на котором он стремился взять автограф у Игги Попа. А когда он проснулся, то почувствовал, что в первый раз за много месяцев бодрствует по-настоящему. Германн хотел практически невозможного, но его поручение отвлекло Ньютона от ежедневных задач, заставило оторвать взгляд от монитора, по которому бежали цифры — зеленые по черному, черные по зеленому. У «Шао» в запасе остался всего один образец крови кайдзю, и выдавать его Ньютону не собирались ни под каким предлогом. Тогда он пошел ва-банк и запросил разрешение напрямую у руководства, солгав, что кровь нужна Саре. Шао Линь, на удивление, дала согласие, но вычла стоимость из его зарплаты. Ньютон послал крошечную колбу с едкой лазурной жидкостью частным рейсом, в контейнере с жидким азотом — прозрачным, не голубым, — искренне надеясь, что больше Германн ни о чем таком не попросит. И дело было не в деньгах, а в том, что больше известных образцов не оставалось. В ходе эксперимента кровь взорвалась, чудом не спалив Германна вместе с лабораторией. Он вовремя добавил ингибитор, но опыт провалился. За следующие три дня Германн сплошняком исписал черную двукрылую доску, занимавшую всю стену в его комнате, успел поседеть от мела , но определил точку, в которой все пошло не так. Еще раз — и у него точно все получится. А когда все получится, он выбьет финансирование, чтобы синтезировать все необходимые компоненты. Только вот пока у него был лишь наполовину оплавленный лабораторный стол и ни капли главного реагента. Значок «Скайпа» — цвета «кайдзю блу». Невидимые электроцепи, соединяющие мир, передавали голос из Гейдельберга в Шанхай, то догоняя, то опережая время. Германн снова просил Ньютона сделать что-то очень важное — не для него, для всего человечества. Однажды они вместе спасли мир — а теперь смогут вместе продвинуть прогресс далеко вперед, на первой космической скорости. И пока Германн говорил, Ньютон ему верил. Они снова могли спасти мир. Но единственная доза крови, которую мог достать Ньютон, взорвалась на столе Готтлиба, как плазма в фильме про супергероев. Желание оборвать звонок и никогда больше не разговаривать с нескладным математиком-ставшим-химиком нахлынуло зелено-голубой волной, густой и вязкой. Вместо того чтобы нажать на завершение звонка, Ньютон усилием воли заставил себя включить видео. — Мне же придется наизнанку вывернуться, чтоб достать то, что тебе надо. Но ты приезжай — понял? На этот раз я не смогу ее переслать. Германн уже летел в Варшаву — место первой пересадки, — когда Ньютон соединился с Сарой. Зубастые лабиринты затянули его, шипы воткнулись прямиком в память. Боль, которую Сара впрыснула ему в нервы, обожгла, как жидкий азот. Никогда, никогда больше он не должен был помогать человеку с тростью. Когда человек с тростью появился у него на пороге, Ньютон стащил с него промокший плащ и широким жестом указал на тот самый единственный диван в гостиной, обычно служивший ему постелью. Германн, хромая сильнее обычного, подошел и опустился на мягкое сиденье. Он приехал без вещей, с одним пустым чемоданчиком-контейнером — тем, в котором ему доставили предыдущий образец. — Как… поживаешь? — подчеркнуто вежливо спросил он, наблюдая, как Ньютон мечется между баром и кухней. — Занят разработкой дронов. Скоро должны закончить, и тогда мир изменится, — ответил Ньютон, ставя на журнальный столик две бутылки пива, тарелку с разномастными закусками— бутерброд с ветчиной, горсть крекеров, кроме которых в запасах явно ничего не нашлось, — и голубую миску с алой, переспевшей вишней. — Смею спросить: ты хотя бы иногда принимаешь пищу? Ваша биологическая братия считает, что это нужно для поддержания жизнеспособности организма. Ньютон натянуто улыбнулся: — На работе кормят… кажется. — «Кажется»? — Бывает, так заработаюсь, что не замечаю, как день прошел. Куда там до обеда. Я забыл, какое ты любишь? Есть светлое, темное. Есть вишневое еще, на кухне. Германн кивнул и взял бутылку с лагером. Сам Ньютон к пиву не притронулся. — А ты не будешь? — удивился Германн. — Мне нельзя… сегодня, — ответил Ньютон. Его собеседник поднял бровь, но выспрашивать не стал. Ньютон, который до сих пор не присел, а наматывал нервные круги вокруг дивана с Германном, как акула вокруг рыбацкой лодки, остановился и встретил его взгляд. — Давай сделаем это по-быстрому. Мне еще работать надо. По лицу Германна можно было понять, что он тут же мысленно составил текст еще одной жалобы на харассмент — и отверг ее, вспомнив, что больше они с Ньютоном вместе не работают. — Сделаем что, прости? Я должен принять какое-то участие в получении крови? — Нет, конечно, нет. — Ньютон торопливо поднял ладони. — Ты посиди пока, а я скоро вернусь. Ньютон заперся в ванной и оглядел себя в зеркале. Волосы снова топорщились, словно не было восьми лет, когда он старался выглядеть поприличней и прилизывал их специально для госпожи Шао. Круги под глазами смотрелись так, словно он долго и слишком сильно вжимался в окуляры микроскопа. Ньютон тяжело дышал. Ему нужно было сделать нечто очень важное, и он волновался, как перед первым свиданием. Руки гуляли, но нельзя было, чтобы пальцы дрогнули в самый ответственный момент. Ньютон глубоко вдохнул. Выдохнул. Сделал так еще раз. Этому тоже научила его Шао Линь. Затем достал из ящичка под раковиной резиновый жгут, закатал рукав белой рубашки и перетянул себе плечо повыше локтя, придержав кончик жгута зубами. Нашел в аптечке крупный шприц для забора крови, соединил его с пуповиной герметичного пакета и ввел иглу себе в вену. Ядовитая бирюза вытекала из него медленными, болезненными толчками, и голубая пелена падала, как отступает вода в паводок. После восьми лет общения с Сарой Ньютон Гейзлер был вторым живым источником голубой крови в мире, после самой Сары. Когда, пошатываясь, он вышел к Германну, тот стоял, опершись на трость, перед стеллажом с фигурками кайдзю. Когда-то Ньютон гордился своей коллекцией, но потом внимание переключилось, и клиноголовы и отачи покрылись пылью. Дрожащей рукой Ньютон протянул Германну пакет с голубым сиянием. Самое сложное все еще было впереди, и его трясло, как перед первым сексом. — Тут другая технология хранения. Пришлось удалять консервант. У тебя нет такого оборудования, так что я все сделал. Она не будет долго храниться, поэтому бери и проваливай. Иди спасать мир. …Вот что мог бы сказать Ньютон, но заставил себя сказать иное: — Знаешь, Германн, ты жадный ублюдок. Молчишь годами, а выходишь на связь, только когда что-то понадобилось. — Ты ошибаешься. Мои разработки для оборонной… — начал Германн, но Ньютон перебил его, переходя на крик: — Не ошибаюсь! У меня в голове, мать твою, Тихий океан — никто со мной не говорит. Знаешь что, забирай препарат и проваливай. И чтобы я никогда больше тебя не видел и не слышал. Как все эти восемь лет. Германн мог сказать в ответ многое, но бешеный взгляд Ньютона утопил все его доводы. Он взял пакет с кровью — еще теплой, — бережно убрал его в металлический контейнер, методично, один за другим, защелкнул замки, подхватил сырой плащ и вышел, не говоря ни слова. Вышел, чтобы никогда не возвращаться. Клыкастые лабиринты ломались, бирюза забивалась под ногти, на языке плавал соленый привкус — и все было правильно и неправильно одновременно. В детстве, если задача была муторной и не требовала напряжения ума, Ньютон развлекал себя аудиокнигами. Как-то поздней весной он полол бесконечные грядки с хрупкой рассадой на школьном участке, пока сексуальный баритон Руфуса Бека рассказывал ему популярную историю мальчика-волшебника. К середине книжной серии профессор зелий начал обучать главного героя окклюменции — магическому способу закрывать разум. И хотя Гарри Поттер не преуспел в искусстве прятать воспоминания от других, Ньютон очень жалел, что в реальном мире такого магического способа еще не придумали, а тот, что был применим на практике, причинял такую боль. Воспоминания можно заслонить травмой. Глядя через ромбик голубого витражного стекла на сгорбленную спину Германна, пока тот ждал такси, Ньютон думал о том, что Сара увидит только их ссору. Когда он опустится в кресло, допивая початый Германном лагер — теперь можно, — Сара почувствует только горечь его потери. А еще он думал о том, что в его план «Б» Германн только что, сам о том не зная, встроил свой собственный план эвакуации. — (c) Fatalit 1 апреля 2018