Питерская лихорадка

— Я, кажется, тебя ненавижу. Мирон приоткрыл губы, и сигаретный дым тонкой серебряной струйкой потек вверх, к потолку. Там покачивалась треснувшая лампочка, она то ли мигала, то ли дрожала от холода. Нужно закрыть окно, пока дождь с улицы не затопил помещение и не смыл его с постели. — Это лучшее, на что я мог рассчитывать. Слава дышит на посиневшие пальцы. Его знобит. Сквозняк гуляет не снаружи — он спрятался где-то в его грудной клетке. И это — тот холод, от которого не поможет одеяло. Сколько ни кутайся — заледенеешь. Хочется взять нож и вскрыть свою грудь между ребер, выдрать оттуда всю слякоть, дать ветру выйти. Но тогда он сдуется. Тогда станет совсем пустым. Этот вечный ноябрь — теперь его внутренний климат. Наверно, Федорову по душе более теплые районы. — Чтоб ты знал — я тобой не болен, просто заражен. У Мирона за ребрами тихий океан. Его водная гладь слишком спокойна, но мало кто видел то дерьмо, что творится под волнами. Там сами на себя охотятся плотоядные твари, и слишком темно, чтобы снова когда-то всплыть. А Слава в этой черной воде как дома, каждый монстр — его ручное существо. — А я — болен. Гром — небо бьется в последних конвульсиях. Полосует себя молниями, словно хочет вскрыться. Карелин хочет, чтобы его вскрыл Мирон. Мирон вскрывает сам себя. Раз за разом, без ножа. Почти не дышит, только кашляет и хрипит. Вода подошла к горлу, сейчас польется изо рта. У Славы на языке иней от холода. Он встает, скрипит полом, пока не падает на постель рядом со старшим. Тут не теплее. Но умирать от этих чувств легче вдвоем. Закрывшись в квартире, дабы не пустить заразу дальше. Когда Карелин поворачивается лицом к Яновичу, когда касается губами его взмокшего лба, понимает — это болезнь только для них двоих. Их личная карманная чума, неизлечимая стадия. Остается только дать им в ней сгореть, а потом — закопать под какой-нибудь сосной. Неважно какой, лишь бы рядом, дабы отравлять своими чувствами землю даже после смерти. — Не переношу тебя. — Пошел к черту. Мирон выгибается, его позвоночник хрустит, пока ледяные пальцы младшего гладят острые ребра. Доля безумия в глазах у обоих, в голове разлагается здравый смысл. Хочется чего-то большего, чего-то, что они уже не переживут этой ночью. Одежда расходится по швам, трещит и рвется. Слава вгрызается в ключицу старшего, стискивает зубы до крови на языке, пальцами сжимает бедра. Чем больше синяков, тем лучше, потому что эта страсть не дается без боя. Здесь слишком концентрированная боль, уже ничем не разведешь. Мирон хватается пальцами за матрас, смотрит в потолок. Тело ломается изнутри, когда шестеренки выходят из строя. Слава выходит из себя. Спускается ниже, рвет белье прямо на Яновиче и начинает грубо дрочить. На сухую. Это неприятно, но им надо. В окно стучится дождь, бьет набатом, чтобы о чем-то предупредить. Душно. Вторая рука раздвигает ягодицы пальцами, больно входит в тугое отверстие. Старшего начинает лихорадить от этого. Он весь дрожит, краснеет. Давится своими же словами. Душится пустыми эмоциями. Когда Карелин вцепился руками в талию, когда начал медленно входить в него, стало понятно — граница не пройдена, она стерта из их сознания. У одного в груди цунами, у другого — ураган. Шторм набирал обороты, их кровать была в его центре. Больно. Мирону было больно, точно членом рвет изнутри. Губы кусали чужие зубы, и эти поцелуи содержат цианистый калий. Двое вымазались в яде по уши, пустили отраву по своим артериям. Каждый толчок под ритм грома за окнами. Руки касались всего, чего могли, будто раздирали на части. Они не горели, они сгорали. Геенна огненная спряталась в их спальне. Карелин гортанно рычит, чувствуя, как ветер покидает его тело. В груди Мирона пересох океан. Это — их последняя ночь на земле. Кажется, у нас началась Питерская лихорадка. Передается воздушно-капельным путем — через сквозняки и ливни. Требуется постельный режим.

Мы будем жить с тобой на берегу, отгородившись высоченной дамбой от континента, в небольшом кругу, сооруженном самодельной лампой. Мы будем в карты воевать с тобой, покашливать, вздыхая неприметно и слушать, как безумствует прибой при слишком сильных дуновеньях ветра.