Природа, Вожак. Уж не обессудь

      Слепой подошел тихо, как умел только он — не подкрадываясь, а просто так, словно вместо босых грязных ступней у него были мягкие лапы, а драный линолеум волшебные лесные эльфы подменили влажной землей, равно впитывающей влагу и звуки.       Рыжий ждал этого визита, но все равно поморщился: исход разговора — тайна за семью печатями, и зависит не только от его, Рыжего, аргументов и сладкоголосия, но и от готовности Слепого. А со Слепым же никогда ничего не понятно. Даже в зеленых глазах Сфинкса Рыжий последнее время ловит растерянность — вожак совсем от рук отбился и, будь его слепая воля, из Леса вообще не вылезал бы. Рыжий знает, что такое Лес. Но Рыжему в Лесу скучно. Там только деревья, озера, лианы и дикие звери. Там нет того, что интересно Рыжему — людей и отношений. Чуть лучше на Изнанке — но тоже сероватенько. То ли дело в Доме — полная чаша удовольствий: склоки, драки, разборки и интриги; крысятки, покорившиеся не так давно его воле; покер и рамс в палатке у Стервятника под бокал-другой его отравленного пойла; Лорд-истеричка — проигрывает так забавно, что Рыжий даже если самому играть влом, не лишает себя удовольствия понаблюдать.       Холодная ладонь легла на его плечо, вырывая из размышлений о жизненных радостях. Рыжий повернулся. Слепой стоял настолько близко, что их одежда почти соприкасалась, а дыхание смешивалось. Рыжему стало не по себе — от Слепого слишком сильно пахло зверем. А все внимательные домовцы давно знают: если в Вожаке проснулся зверь — жертве не скрыться. Рыжему быть жертвой ой как не хочется. Он сглотнул скопившуюся слюну и решил начать первым:       — Привет, Вожак, — постарался, чтобы его голос звучал уверенно, но получилось не так чтобы очень.       — Привет, Рыжий. Есть разговор.       — Я весь внимание, Вожак, — Рыжий отметил, что ему удалось выправить заискивающую интонацию на равнодушную, и порадовался своей пусть скромной, но первой победе в обещающем быть непростым разговоре.       — Слышал, что ты в соседнем коридоре частым гостем заделался… — то ли утверждая, то ли вопрошая, заметил Слепой. Рыжий внутренне чертыхнулся: с Вожаком всегда так, хрен поймешь — он интересуется или уже припер тебя к стенке? Но сдаваться было еще рано и, сняв зеленые очки, хотя в ситуации со слепцом этот ход вообще не играл никакой роли, он вдохнул побольше воздуха и, с упоением оратора, дорвавшегося наконец до аудитории, принялся вещать. В его речи хитро переплетались курсы школьной биологии и анатомии с университетской начальной психологией, базовыми понятиями астрологии и физиологическими особенностями человека. Особенно Рыжий давил на последнее. Вожак был всегда равнодушен к книжным истинам, но собственное тело — Рыжий, был уверен — слепой парень отлично чувствует. Он скользнул взглядом по израненным ступням, но не позволил себе провалиться в скепсис. Того, о чем он говорил, не почувствовать не может даже Слепой.       Слепой слушал его молча. Он прикрыл незрячие глаза и пытался понять, что в речи Рыжего похоже на продолжение заданной им темы про соседний коридор, где живут девушки. После кровавого выпуска, нанесшего ему незаживающую рану, он решил, что не допустит повтора. Его звериный нос слишком хорошо помнил запах Ведьмы, кружившей голову Черепу, и даже его, в то время еще совсем малька, заставляющий подчиняться ее воле.       После кровавой драмы он понял — страх перед Выпуском зажег старших, но именно сладко-терпкий аромат старших девушек распалил их настолько, что они, лишившись разума, кромсали друг друга ножами и рвали зубами. Волею, дарованной ему Домом и Лесом, Вожак перекрыл все возможности общения для своих стай и тех существ, которые владели неведомой ему властью. Слепой даже сомневался, подчиняются ли девушки Дому или их каста настолько другая, что никакие законы этого мира на них не действуют.       То, что болтал сейчас для него Рыжий, было Слепому смутно знакомо, но не близко. Его собственное тело жило в разных реальностях, но все их он принимал легко и не заостряя внимание. Хотел есть — ел: в лесу мясо, в Доме — штукатурку, хотел спать — спал: в траве или на полу, на матраце, пахнувшем им самим, или на общей, кутаясь в запах лучшего друга. То возбуждение, что порой накатывало на него, концентрируясь внизу живота и приливая кровью к чреслам, он снимал, опираясь на инстинкты. Ему и в голову не приходило, что это что-то иное нежели зачесавшийся затылок. Если чешется — он просто чесал, а не впадал в философию и маразм.       То же, что говорил Рыжий, поворачивало процесс совсем иной стороной. От этой грани попахивало опасностью и кровавым выпуском прошлых лет. Но Слепой слушал. В первую очередь потому, что, доверяя своим инстинктам, он не игнорировал их и у других. Инстинкты Рыжего — отточенные до блеска в длящемся полжизни парня процессе нахождения между жизнью и смертью — для Вожака не пустой звук. Он почти не слышит его слов, но эмоции бьют через край: за страхом крысиного вожака Слепой улавливает возбуждение и рвущееся сквозь него откровение — считать, о чем оно, у него никак не получается, а может быть, и сам Рыжий еще не до конца понял и осознал — и оттого звуки и запахи смешиваются и путаются. Слепому становится интересно и, не замечая, что Рыжий продолжает тараторить, он тихо произносит:       — Что ты предлагаешь? — Рыжий ошарашен: вот вечно с ним так! Стараешься, излагаешь, выстраиваешь тему, сплетаешь ее из нюансов и акцентов и только доходишь до середины, только собираешься выстрелить главным аргументом, как понимаешь, что Слепой и не слушает вовсе. Рыжий проглатывает обиду: может, так и правда лучше — краткость сестра таланта, говорят. И, набравшись смелости он, словно Ева Адаму предлагает Вожаку попробовать запретный плод. Мол: «Ты Вожак, твое слово — твое право: хочешь — дал, хочешь — взял обратно».       — Слепой, поверь, иначе не получится. Мы выросли, они выросли. Это природа такая у человека. Тьфу, и не только у человека. Это вообще природа, Слепой. Это выход.       Вожак по-прежнему молчит, и по его замершему лицу, как обычно, ничего нельзя понять. Но Рыжий отчетливо чувствует, что чаша весов начала склоняться на его сторону. Он ценит их тонкую связь со Слепым, старается лишний раз не пользоваться ей и не теребит по пустякам, но сейчас в него со стороны Вожака вливается уверенность. Рыжий больше не чувствует себя жертвой, но видя, что зверь в Слепом по-прежнему голоден, просит паузу и обещает прийти к Вожаку очень скоро — оглядывается на всякий случай и убедившись, что Табаки поблизости нет, фиксирует паузу:       — Пятнадцать минут, Вожак и я у тебя в четвертой.       Слепой соглашается. Он не понимает, почему Черный называет Рыжего пустышкой. Крысиный вожак слишком много пережил, чтобы быть полым, но флер поверхностного восприятия от него и правда иногда исходит. Слепому хочется забраться повыше, но пятнадцать минут, данные Рыжему на тайм-аут, не позволяют ему ни прогуляться на чердак, ни уйти в Лес, поэтому он довольствуется кроватью Лэри и там предается размышлениям, когда дверь тихо открывается и незнакомые шаги вырывают его из мира мыслей. Он настороженно принюхивается — терпкий кефирный запах, смешанный с цветочным ароматом наполняет комнату. Скрипят ступеньки верхней кровати, и что-то большое и теплое опускается рядом с ним. Он чувствует головокружение, и низ живота начинает ныть, кровь приливает к его члену, но он не успевает «почесаться» — его естество окунается во что-то настолько невероятное, теплое и бесконечное, что Слепой лишь глухо стонет, проваливаясь в неизведанную реальность. Эта реальность — не Лес, это бесконечный Океан, где совершенно непонятно — хищная ли он акула или беззащитная пресноводная рыбка, волею рока оказавшаяся в соленых водах. Внутренние течения кидают его из обжигающего холода в леденящий жар, он забывает о том, что легким нужен воздух и выдыхает его в полном объеме в нечеловеческом рыке. Но толща воды подавляет звуки, и только сдавленный стон вырывается пузырьками на поверхность. Слепой ощущает, что его тело отдано на растерзанье тому неизведанному зверю, что, не раздумывая, поглотил его часть. Но если раньше любой соперник вызывал в нем желание сопротивляться и стремление выжить, то сейчас ему все равно — он как никогда желает быть сожранным, съеденным, поглощенным и пережеванным. Слепой даже не может испугаться этих желаний в себе, насколько они захватывают все его существо. Он бьется в вихре этой страсти, словно крошечная рыбка в океанском цунами, и когда волна, поднявшись до своего апогея и выдернув из него душу, внезапно растворяется в океанской глади, он, опустошенный, опускается на кровать Лэри и затихает. Слезы текут из глаз Вожака, а теплые пальцы неведомого существа касаются его щек, стирая их.       Все это время Рыжий проводит за дверью четвертой. Он нервничает, вытирает потные ладони о клетчатые брюки и сжимает кулаки. От успеха Вожака сейчас зависит вся его многоходовка. Поэтому он как никогда за мужскую силу и ее проявленность в этом мире, — Давай, Вожак, давай! — он бы скандировал это на весь коридор, но привлекать внимание общества к теме еще рано. Рыжему остается лишь верить, что природа возьмет свое. И он верит.