Попробуй меня

В силу того, что вы еще не отошли от вчерашней 7-часовой трансляции парней и до сих пор под впечатлением - я надеюсь, эта глава порадует вас не меньше. Я вас люблю, вы помните, да? (музыка обязательна В ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОМ ПОРЯДКЕ.) *** - Ладно, черт с тобой, гребаный придурок! – нервно выкрикиваю я и шагаю прочь с этого места, быстрее вперед, путаясь в шнурках от собственных ботинок и нарываясь на пронизывающий ветер. – Достало слушать твое нытье, эти думы о вечной любви и все такое. Сзади слышится нервный смешок, язвительный, точно змеиный укус. - Что-то еще? – оборачиваюсь я, требовательным взглядом буквально умоляя его открыть машину. - Тебя. – пожимает он плечами, начиная пинать рядом лежащий камень. – Тебя, тебя и тебя, Дейвидсон. Я хочу много тебя. Я закатила глаза к звездному небу и принялась вдыхать ледяной воздух полной грудью настолько сильно, что в гортани уже защипало, а ледяной поток с размахом грохнулся в живот и принялся обволакивать мои внутренности снежными объятиями. - Ну давай, покричи, поплачь, может, тебя вырвет сейчас — меня это не остановит. Вообще. – хриплым голосом произносит Стайлс, и, разворачиваясь на 180 градусов, шагает прямиком к замёрзшему пруду. «Да какого…» - судорожно проносится в моей голове, и я не нахожу ничего прекрасней, чем долбануть с размаху по его машине – может, хоть это его остановит. Ему плевать. Ему совершенно плевать на все, что происходило вокруг. Гарри сел на покрытый снегом старый пень и принялся кидать камушки на лед, что-то бурча себе под нос и вновь бросая их туда. - Тебе известно, что такое совесть? – срываясь, произнесла я, сквозь стиснутые зубы. – Как этим пользоваться? В каких случаях применяется? Стайлс хмыкнул себе под нос, и хватило лишь одной секунды, чтобы понять – как он мучительно терпит. Терпит все, что ему нужно, нет, приходится переживать, все эти гребаные встречи и расставания, все то, что он так ненавидит и все то, что он обязан просто делать. Сцепив руки в замок, я принялась настойчиво выдыхать горячий воздух на ледяную кожу, пританцовывая на месте. Все это порядком сидело поперек горла, но и в этом была своя, черт ее побери, романтика. - Я так больше не могу, Гарри. – прохрипела я сиплым голосом, медленным шагом направляясь к потускневшему Стайлсу. – Не могу. Ни капли. Темно-бирюзовые глаза смотрят настойчиво, требовательно, по-честному грубо, с искринкой жалости и жалкой апатией. Сухие губы дрогают в улыбке в тот момент, когда я усаживаюсь рядом с ним на колени, и мне совершенно все равно, что подо мной чистейший снег и руки уже посинели от мокрых снежинок. - Последняя ночь перед рождеством, Дейвидсон. – прошептал он, накрывая мою руку своей горячей ладонью. Такой горячей, что невольно хочется дернуть рукой. Потому что очень горячо. – Ждешь? Я мотнула головой. Так легко и непревзойденно, точно Рождество – это последнее, о чем я мечтала весь этот проклятый год. Крепкие скулы сжимаются, нервно дергаются. Стайлс приоткрывает рот, чтобы сказать что-то такое, что запомнится в голове надолго, но нет. Он не говорит. Лишь отворачивается, опускает голову и смеется. Легко и нежно. Слишком свободно. - Ты появился и пробудил ад во мне, Гарри. - Это Тимберлейк, верно? – замечает он и положительно кивает головой. – Я люблю эту песню, Дейвидсон. Возможно, это единственное, что я люблю. Комок посреди горла оказался замерзшим. Возможно, он прирос к гортани или что-то там еще. Ему неизвестно, что такое любовь. Поэтому… он любит песни? - Как дела, Рикка? – неожиданно спрашивает он, резко дергая меня за руку так крепко, что я тут же поднимаюсь и мгновенно оказываюсь на его коленях. Стайлс довольно усмехается. Господи. Легкие, держитесь. Я ничего не понимаю, трясусь как осиновый лист, смотрю на пруд, чувствую Гарри, много Гарри, слишком много Гарри, боже, я хочу, я не могу, меня качает, где мой воздух, дайте мне тонну. - Я спросил, как дела, Дейвидсон? – грубо повторяет он, однако мягко кладет свою голову мне на плечо, и я чувствую, как дрожит у меня под коленками, а во рту все высыхает, точно там прошлась песчаная буря. - Я люблю тебя, Гарри. Мои руки тряслись. Они тряслись так, как будто их только что огрели открытым электричеством. И когда он нежно обхватил мои ладони, что-то, что никогда не случалось раньше, промелькнуло во мне. Здесь не было его любимого разврата и вечной пошлости. Это был настоящий Гарри, на самом деле, с горячим сердцем, которое топилось только тогда, когда… - У меня есть пара огромных шкафов и сундуков, битком набитых чувствами к тебе. – спокойно отвечает он, повернув мое лицо к себе, схватив меня за подбородок двумя пальцами.- Но они запираются на ключ, и этот ключ у меня в кармане. - Чт.. - Тебе не нужны никакие ключи, Дейвидсон. Ты разрываешь меня без всех замков. Ты одна делаешь это. И я прошу тебя, - он замолчал н надолго, видимо, собираясь с мыслями. – Если ты можешь - пожалуйста, не заканчивай. Каким-то чудом я встретила Гарри. Каким-то чудом наши чувства мгновенно стали взаимны. Все эти чудеса потихоньку складывались друг с другом, пока однажды не случилось самое главное чудо — чудесный поцелуй, который скрепил нашу последнюю ночь перед самой заветной, спустя целый год. Он целовал развязно медленно, и пусть губы леденели от мороза, сердце умоляло выпрыгнуть из грудной клетки, а рукам было бы комфортней находиться в карманах, чем на крепкой мужской спине, все это продолжалось сладко - медленно, вкусно, сочно и в какой-то степени с долей чертовой дерзости, которую он не мог оставить в стороне. Мягкие руки скользили по оголенной коже, все вокруг, казалось, покрывалось мурашками, не было сил терпеть и что-то там еще, все было так, как бывает лишь только в каких-нибудь галактиках.

Emika – For Sex (Drop The Others)

Он не смог вытерпеть. Мы оба не смогли. Печка в машине, казалось, разрывалась от такой температуры. Жалкая романтика, гребаные снежинки – кому это к чертям оказалось нужным, когда здесь, на фоне проклятого колледжа, на заднем сидении одной из самых дорогих машин, он нависал надо мной. Слишком близко. Его было так много, что я снова и снова брала за привычку начинать задыхаться, но эти губы, господи, Рикка, эти губы, они сводили с ума. - Тебе понравится. – излюбленная фраза. Вырывается из хриплых уст с особой дерзостью – все, что находится в голове, вращается с нереальной скоростью. – Подними ручки, девочка. И я послушно делаю все, что он приказывает. Просто потому, что это Гарри. Потому что он рядом и потому что он – это все, что я так требовательно хочу. Хочу. Не иначе. Влажные от развязной слюны пальцы проникают вовнутрь, настолько мягко, что я выгибаюсь под ним четкой дугой от такого потрясающего чувства, которое, вроде как, называют «незапланированный оргазм». - Ты трясешься, но ведь я еще ничего не сделал. – прошептал он в губы так близко, что я, не сдерживаясь, с силой притягиваю его к себе за шею и автоматически раздвигаю бедра еще шире, потому что я хочу его в себе, и мне, какого-то хера, совсем не стыдно. Стайлс довольно усмехается. Гарри, сколько можно терпеть. - Кто-то был в тебе еще? – настороженно спрашивает он, раздвигая пальцы внутри меня и заставляя взвизгнуть так, точно я решила прокатиться на какой-нибудь детской карусели и от неожиданности совсем потеряла голову. Господи чертов гребаный боже, какие карусели, Дейвидсон, о чем ты думаешь, милая. - Нет. – пискнула я, а затем, прокашлявшись, распахнула глаза шире и уверенно помотала головой. – Никто не трогал меня. - Ты умная девочка. – довольно улыбается он и с силой втягивает нежную кожу внизу живота сквозь острые зубы. – Слишком вкусная. Мы неоднократно пытались заниматься любовью, но постоянно получался секс. Теперь я отчетливо ощущала, что такое любовь. Любовь таится в сердце, ее не боишься, ее не стесняешься. Ты отдаешь себя ему и знаешь, что это правильно. Чувствовать его в себе становится своим родом особенной гордостью – ты растворяешься в нем. - Десять, Дейвидсон. – приподнимается Гарри и смотрит в мои глаза. - Целуй меня в губы. Легкое прикосновение. Влажные губы, требовательные пальцы замирают внутри, настойчиво растягивая удовольствие насколько это возможно. Внизу живота все приятно тянет, так приятно, что я невольно закидываю голову назад и, кажется, улыбаюсь сама себе, просто потому, что мне приятно. Потому что я теряла голову, когда он находился в миллиметре от моего лица. - Девять. - Запусти пальцы в мои волосы. – хрипло прошу я и поддаюсь парню навстречу, обведя головой его руку и умоляя чувствовать его руки в моих волосах. Он оттягивает их одной рукой, зарывается лицом, вдыхает полной грудью и грубо стонет. Гарри, смелее. - Восемь. Я выдыхаю. Одновременно с ним, синхронно, без лишних слов. Впитываю его слабость в себя и приподнимаю бедра выше – хочется больше. - Трогай меня, Гарри. Медленно. Трогай. Он смеется. Хрипло, развратно, смеется. С легкостью проводит влажную дорожку языком от солнечного сплетения, поддается вперед, целует впадинку внизу живота и проворачивает пальцы восьмеркой внутри – вырывается животный хрип из моих уст. Я понимаю, что сдаюсь. - Семь, Рикка. Семь. Что у нас под номером семь? Воздух оседает на наши тела слишком быстро. Дышать становится практически невозможно, грудь Гарри вздымается все сильнее с каждым вздохом – от его дыхания внутри разливаются пожары и сердце трепещет так сильно, еще немного, и совсем оборвется. - Семь. Держи меня. Крепкая рука обхватывает меня за талию и притягивает к себе с неведомой силой. Из горла вырывается крик – он меняет положение пальцев и вводит третий, без всякого смущения облизывая безымянный палец и вновь вводя его вовнутрь. Терпеть практически невозможно, хотя в теории – это всего лишь семь. - Шесть. – нехотя произносит он, втягивает кожу на шее слишком сильно. Я чувствую, как пульсирует синяя жилка и как она тут же оказывается в прикусе между его зубами. - Губы. – мягко произношу я и целую его. Целую много и сладко, с языком и без, он скользит во мне, хочется буквально орать. Даже не кричать, а орать. - Пять. - Пальцы. - Четыре, Рикка. – улыбается он, спокойно исследует меня изнутри, трется пахом об мои бедра и тут же что-то щелкает – я больше не чувствую ткани на его теле. Сперто выдыхая, я приоткрываю рот и издаю протяжный стон, молящий лишь только об одном. Ногти самопроизвольно впиваются в мужскую спину, Гарри теряется в себе, совершенно не контролируя себя, целует низ живота, тщательно стараясь не пропустить ни одну клеточку тела. - Чертыре, Стайлс. Игра. - Три. - Медленно. Прикоснись и начни. Пожалуйста, Гарри. Башню срывает, как на американских горках. Он грубо входит, срывает к черту эту гребаную рубашку на моем теле, прикусывает возбужденную грудь и смело делает еще один толчок вперед – ему просто плевать, что стоны из моего горла тушатся его губами. Ему просто плевать. Я любила это животное. Грубые движения не давали мыслить, все путалось в сознании. Крепкая рука Гарри сжимала волосы на моем затылке, а язык оставлял синяки на тонкой коже – все это, черт возьми, было просто сном. Наслаждаться им внутри себя, слышать его неразборчивое дыхание на ухо, эти зубы, прикусы – Гарри, милый, где же ты был так долго? Я соглашусь, порно - фильм вышел бы тиражом в миллион экземпляров – на кожаном сидении было особенно развратно. Похоть, языки и пальцы – грязно, паршиво, но по-своему сладко, притягательно, сшибающее с ясного разума вообще. - Я хочу тебя, хочу, господи, я хочу тебя, Дейвидсон. – шептал он невозможно-быстрым тоном, находясь внутри и прижимая меня к себе так, словно я – это все, что у него осталось. – Ты моя, моя, черт побери, моя, моя, моя… - Ты просто одержим сексом, Гарри. – пытаюсь сказать я, искренне верю, что он все понял, ведь сил нет ни на что. - Я одержим тобой, Дейвидсон. В момент пика все проваливается во внутрь, дрожь тела, еще, глубже, сильнее, хриплое «Гарри, пожалуйста», настойчивое «Моя», все моменты принадлежат нам, не хватает сил, срывает башню, все валится к гребаным чертям, слишком тянет, все, еще, больше, господи, Стайлс, я хочу еще. Сильные руки не выдерживают. Он падает прямо на хрупкое, обессиленное тело. Улыбается сквозь прикрытые глаза, но притягивает к себе за лицо и набирается сил для еще одного поцелуя. Я не чувствую ног. Я чувствую его губы на себе, горячее дыхание, звук падающих снежинок за окном в этот момент кажется особенно острым. Осторожно посмотрев на Гарри, я замечаю его притягательные глаза, от которых внутри меня все обрывается и со вкусом падает в пятки. - Ты – это все, что мне нужно. – прошептала я сквозь крошечное расстояние между нами. – Начиная от твоих чертовых кудряшек, заканчивая твоими крепкими объятиями, Стайлс. Ты нужен мне. Это будет и три, и два, и один. Гарри молчит. Предательски улыбается, облизывает губы, крепче сжимает мои пальцы в своих. Я не вижу смысла ждать ответа, все становится понятно, когда он прикрывает глаза и вновь прикасается своими губами к моей влажной на лице коже. Просто прикасается. Не больше. - С наступающим Рождеством, Дейвидсон. Мои глаза расширяются в диаметре, я открываю рот, чтобы сказать что-то очень острое, но Гарри, он мимолетно затыкает своими руками и все так же устало улыбается. - Ты моя. POV Гарри. Звёзд на небе было так много, что казалось, там нельзя сделать и шага, чтобы под ногой не захрустело. - Джемс, прошу тебя, еще немного. – сквозь силу мычал я, буквально таща ее на себе. Руки отнимались, как и ноги, и все такое прочее. Сестра, крепко ухватившись за живот, еле переплетала ногами, постоянно спотыкаясь, но крепко держась за руку. - Гарольд! – испуганно воскликнула мама, ухватываясь рукой за область сердца. – Аккуратней! Ты не мог бы… - Мам, пожалуйста! – выкрикнул я со злостью, устало смахивая выступивший пот на лбу. – Помолчи немного, я тебя очень прошу! - Но ей же больно.. – растерянно прошептала она, ухватив Джемму с другой стороны. – Джемма, детка, дыши глубже. Вот так, хорошо. Самым страшным было то, что из Джеммы вода сочилась как из крана, и я, человек, понимающий в этом деле ровным счетом нихуя, тупо дрожал как полный придурок, таща ее на себе и мысленно умоляя того, кто вроде еще следит за нами сверху, дать сил всем, кто сейчас находился тут. -Я нормально, просто, просто… О господи! - сестра сжалась в один комок и резко затормозила на месте, хотя мы были только на третьей ступени. Из ее слез мимолетно пробегали маленькие слезинки, а от туго завязанного хвоста, жилка на ее лбу пульсировала просто с конченой скоростью. - Джемма! – испуганно выкрикнула мама, судорожно принимаясь убирать холодный пот с ее лба холодной рукой. – Черт побери, да где эти врачи!? – выругалась она открытым текстом, сильнее прижимая сестру к себе. Не знаю, считалось ли правильным в этом случае считать до десяти, но я, кажется, уже просчитал до миллиона, пока мы добрались до конца лестницы, и, вздохнув практически полной грудью, продолжали свой нелегкий путь. - Добрый вечер, я доктор Смит, могу я помо… - Вы можете! – выкрикнула мама, тыкая пальцем прямо в грудь очумевшему доктору. – Где, простите, ваши гребаные… - Мама! – недовольно рыкнул я и закатил глаза к потолку. Миллион триста, миллион триста один, миллион триста дв… - Добрый день, меня зовут Гарри, а это – моя сестра Джемма, и кажется, у нее небольшие проблемы. – вежливо сообщил я дежурному врачу, с жалобным видом посмотрев на побледневшую сестру. – Срок был назначен буквально через две недели после Рождества, но… - Да сделайте что нибудь! – ворвалась в разговор мама, и мне пришлось немедленно схватить ее за руку и разорваться в клочья, чтобы хоть как-то угомонить обеих. Но в глубине души я решил, что хочу сдохнуть не меньше Джеммы. - Не беспокойтесь, с вашей дочерью все будет в порядке. – с наигранной улыбочкой сообщил тот самый доктор Смит, и, буквально через несколько секунд, вокруг нас образовалась приличная кучка докторов в белых халатах. Ни минуты не мешкаясь, они помогли сестре свободно улечься на железную каталку, (господи, это выглядело так жалко), а затем, накрыв ее белой простынью, свободно повезли ее в приемное отделение, если бы не пронизывающий крик, разрывающий все вокруг. - Мама! – выкрикнула она, и я буквально потерял голову от такого пронизывающего вопля. – Я боюсь. Мое сердце сжалось. Хм, интересно. Я почувствовал что-то. Это, своего рода, успех. - Джемма, девочка моя. – прикусив губу прошептала мама, и склонилась над лицом сестры, прикоснувшись губами к ее лбу. – Мы с Гарри будем здесь и никуда не…. - Мы никогда не сдаемся просто так. – я улыбнулся. – Не забывай свою фамилию, Джемма. Держись, сестренка. Ради себя, держись. Последнее, что я помнил, это крепкая рука, впивающиеся ногти в мою руку и до боли страшный всхлип. А затем вновь эта каталка, крики врачей, захлопнутая дверь перед моим носом и сердечные таблетки для мамы. - Я забыла выключить плиту. – ледяным голосом прошептала она, сквозь пелену слез смотря на часы. – Или… - Нет, я проверил. – не менее ледяной тон. – Там.. Просто все осталось стоять, как стояло. - Что.. - Рождество в больнице – это то, о чем мы так мечтали. Мама не сочла за радость ответить мне. Она уставилась на часы, с болью выдыхая спертый воздух. Было страшно смотреть на то, что ты не в силах изменить. Было просто страшно. Я тысячу раз признавался ей, что не смогу отпустить. В эту ночь должно было сбыться ее главное желание, я обещал себе. Что я получил взамен? Странный припадок, огромная скорость по трассе, нервный тик в области горла и час, до главной ночи года. Я не знал, что она делает. Я не знал, с кем она, боялся подумать, что если рядом с ней этот гребаный Хоран. Я не представлял, что она чувствует, я не видел ее бледной кожи и не чувствовал прикосновения ее ледяных пальцев на своей руке. Я просто сидел, облокотившись головой об белоснежную стену, крепко сжимая руку мамы и слушая тикание часов, какие-то глупые перешептывания врачей за стеной, спокойное сердцебиение внутри и ощущал то, как взрываются во мне внутренности, переливаясь яростным пожаром где-то очень глубоко. Конечно, я хотел ее рядом. Я нуждался в ней так, как не нуждался никто в этом гребаном мире. И было даже не важно, что сейчас Джемма, кажется, отделяет от себя свое будущее, а мама просто путается в мыслях и даже еле дышит – эгоистично неправильно, но я все равно хотел к ней с нереальной силой. Внутри все сжималось, а мышцы нервно дергались – Гарри, ты пропал. - Прошло уже 15 минут. – хриплым голосом сказала мама, не отрывая взгляда от часов. – Целых 15 минут. - Мам, прекрати пожалуйста. – стиснув зубы, недовольным тоном прошипел я, сжимая ее руку крепче. – Какая разница, где ждать полуночи. Санта не придет, и мы уже давно не дети. На ее глазах мгновенно появились слезы. Стайлс, какого черта. - Мам.- я натянуто улыбнулся и, не сдержавшись, потянулся к родным плечам, чтобы прижать ее к себе покрепче. Трясущимися руками она обхватила мою шею и я тут же почувствовал на своей коже предательскую влагу. - Ну не плачь. – жалкий спец по успокоению. – Все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо. - Я просто боюсь за нее. – еле слышно прошептала она мне на ухо и тут же принялась приглаживать мои волосы рукой, именно так, как в детстве. Я вновь улыбнулся, поддавшись навстречу ее мягкой руке. - Да что с ней случится? – возмутился я. – Она, в конце концов, в одной из самых дорогих клиник этого гребаного Лондона. - Да, малыш. – она улыбнулась сквозь слезы, а затем вернулась на свое место и по привычке уставилась на циферблат часов. – Ты невероятно прав. Вздохнув полной грудью, я достал телефон из заднего кармана. Посмотрел на время. Убрал. Снова достал. Посмотрел. И снова посмотрел. Посмотрел, посмотрел, посмотрел. Убрал. А в голове крутилось лишь одно: Рикка, Рикка, Рикка… До чертового Рождества оставалось ни много, ни мало – 20 минут, в моей голове крутилось множество мыслей, все они образовывали один гнусный комок – «Рикка, я хочу к тебе». Сейчас я ощущал одиночество гораздо острее, чем в тех случаях, когда я оставался один. Боль щемила посреди грудной клетки, низ живота стягивало, а вены на руках набухли, точно требуя только одного. Я хотел быть с ней, и я не устаю это повторять. Я хотел бы слышать ее Рождественское желание на ухо, я хотел в открытую любоваться изгибом ее влажных губ, видеть эти ели-заметные ямочки, наливать ей слабое шампанское в длинный бокал, говорить, что «она мне нравится» (смешно, правда), и то, что она прекрасно выглядит. - Я так больше не могу. – выпальнула мама, резко привстав со своего места. Приподняв взгляд, я вопросительно посмотрел на нее, но услышав за окном звуки рождественских салютов, проводил ее взглядом и вновь уставился в свой телефон. Глаза слезились. На часах 23:57, и я чувствую, как стучит мое сердце, как эти звуки отдаются в горле. За окном яркими фейерверками летят огромные искры, отражаясь замудренной тенью на белых стенах больницы. Руки трясутся. Я вижу ее номер на экране светящегося телефона, ее пристальный взгляд на фотографии, от которого вновь сжимаются все органы внутри и начинают творить что-то из ряда вновь выходящее. «Пожалуй, я так боюсь потерять тебя, что запрещаю себе любить. Класть на тебя руки и чувствовать, что ты рядом – ради этого я жил последние полгода. Казалось бы, крошечные прикосновения, Дейвидсон, да на какой черт они вообще что-то значат? Не знаю, милая, зачем мне это необходимо. Иногда думал, как здорово было бы разбить твое сердце и заморозить острые осколки в формочках для льда. Когда было бы плохо – я бы размораживал и крепко держал их, пока не растают до конца. Сколько миллионов тысяч раз я должен прикоснуться к тебе, чтобы осмелиться сказать о главном? Люблю ли я тебя? Это слишком сложный вопрос. Но на него есть самый простой ответ. Ты знаешь. С рождеством, Дейвидсон. Я ***** ****. Как всегда, твой Г.» Все это напоминало тот момент, когда ты играешь в лотерею и тебя взрывает изнутри до невозможного. Стайлс, пожалуйста. Одно прикосновение, она получит это. Ты же хочешь этого, друг, ну правда. Просто сделай это. Я сидел, сжавшись в один комок на этом чертовом неудобном сиденье, грубо выдыхал больничный запах губами и делал миллион вздохов в секунду. Раз, два, три, и снова раз, два, и три. Палец дрогнул. Давай, Стайлс, прекрати бесить самого себя. Пожалуйста. - Мистер Стайлс? – я буквально подпрыгнул на стуле от неожиданного появления врача из открытой двери и чуть не выронил телефон из рук. Его перчатки из тонкой резины почти по локоть были в крови, что вызывало сущий страх и в какой-то степени небольшое оцепенение. - В чем дело? – я испуганно соскочил с места и мгновенно подлетел к врачу, чувствуя, как сжимаются мои скулы и трясутся руки. – С ней все нормально? Я могу войти? За стеной в одну секунду послышался пронзительный крик новорожденного младенца, заставляющий мой язык прирасти к нёбу, а глаза налиться нереально огромным количеством крови. Ребенок? - Могу я видеть вашу маму? – улыбнулся доктор, снимая перчатки с рук. Я тяжело выдохнул, запуская руки в волосы, а затем посмотрел в сторону стеклянной двери – мама стояла на крыльце спиной к больнице – я чувствовал, как она улыбается, взирая на громкие Рождественские салюты. - Что ж, тогда я могу поздравить вас, мистер. Вы стали дядей очаровательной девочки. – вновь улыбнулся тот и тут же скрылся за дверью. Руки сжались в кулаки, внутри все задолбило, в горле стало непередаваемо сухо – у Джеммы малышка. Я стал задыхаться от переизбытка чувств, воздуха было слишком мало, в голове все крутилось, легкие сделали двойное сальто – черт побери, кто поспорит со мной, что это худшее Рождество в моей жизни? И я сам не заметил, как палец автоматически нажал на ту самую заветную «Отправить сообщение.» Время ровно полночь. Мы далеко друг от друга, но я чувствую твое дыхание, Рикка, я чувствую, как терпещет твое сердце и как сильно ты сжимаешь маленькие кулачки, всем сердцем загадывая единственное желание. Я остаюсь твоим желанием. С рождеством, моя девочка. Я тебя чертовски сама знаешь «что». POV Рикка.

Justin Bieber – Fa La La (ft. Boyz II Men)

- С Рождеством, Рикка! – выкрикнул Найл, заваливаясь в дом с огромным медведем, размером как сам Хоран, если не больше. – Смотри, это тебе! Я несдержанно улыбнулась и помогла Хорану окончательно забраться в дом, принимая огромный подарок из его теплых рук. Он крепко стиснул меня в своих руках, прижимаясь ледяной щекой к моей коже и звонко целуя в щеку. - Найл, не стоило. – смущенно промолвила я, с восторгом уставившись на огромного белоснежного медведя. – Господи, он такой мягкий! Хоран покраснел на месте, по-детски наивно устремив взгляд в пол. - И вообще, почему так поздно? – возмутилась я, стаскивая с лучшего друга шапку. – Я ждала тебя целый день! - Ради самых вкусных рождественских булочек на всем белом свете, прошу огромного прощения и искренне надеюсь на понимание. – отчеканил Хоран, подставив ладонь к виску и приняв солдатскую позицию. – В машине Дениз, Грег и малыш Тео, нам нужно быть на другом конце города за 20 минут! Я непонимающе захлопала глазами, ощущая, как щипит глаза от такой не самой приятной новости. - Тоесть, как это!? – выкрикнула я на него, нахмурившись. – Ты не остаешься? - Малыыыыышка. – Хоран резко прижал меня к себе, тяжело задышав мне в шею. – Я не видел своих старых друзей черт знает сколько времени, к тому же там мама и папа, прости меня, пожалуйста, я обещаю, я загляну завтра с утра и съем все твои печенья! Я с грустью улыбнулась, потрепав очаровательного ирландца по голове. В сердце неприятно кольнуло – я надеялась, он останется здесь. - Хорошо, передавай привет родителям. – стараясь не показывать свое разочарование, проговорила я и тут же достала огромную коробку из шкафчика. – Это тебе, мой милый Найлер, с Рожеством тебя. Чистейше-голубые глаза расширились в невероятном восторге. Найл тут же взял коробку из моих рук и потряс ею над своим ухом. - Что там!? – улыбаясь во все 32 белоснежных зуба промолвил он. - Там маленькая коробочка для Тео, откроешь, когда наступит полночь. Хоран вновь улыбнулся и крепко обнял меня в знак искренней благодарности. Сквозь плотную куртку я ощущала, как настойчиво стучит его сердце, прерываясь в интересном ритме. - Я зайду завтра, что насчет катка? – спросил он, подмигивая. – В той булочной на главной площади будет целая ярмарка, я не смогу пропустить, понимаешь! - Разумеется, Найл. – я кивнула головой. – Разумеется. Все что хочешь. Блондин пожелал счастливого праздника и тут же растворился за дверью, крепко прижимая к себе драгоценную коробку. *** - А где этот твой Гарри? – спрашивает папа, отпивая из бокала розовое шампанское. Внутри все переворачивается. Я дую на густой молочный шоколад, съежившись от неожиданного вопроса. Папа, зачем. - Он же вроде улетел, да? – вклинивается в разговор Дэниел, и я с благодарностью смотрю на него. – Мы переписывались на днях. Зубы стиснуты, кулаки тоже, я хочу врезать ему так сильно. В тот момент, когда часы подходят к двенадцати, все внутри напоминает приторный сироп. Я чувствую, как легкие прижимаются друг к другу, во рту все слишком сладко, губы немеют, а кровь, точно превращаясь в клубничное желе, так и замирает на месте. Я ищу твое имя в списке контактов. В одну секунду музыка в магнитофончике стихает, становится просторней, уютнее. Нет, Гарри, я не решаюсь. Загораются свечи. Я вижу, как Дэниел держит пальцы скрещенными, проговаривая про себя свое желание. Я вижу, как улыбается мама, когда незаметно для всех папа берет ее руку и крепко сжимает в своей. Я не знаю где ты, Гарри. Я не знаю с кем ты, я не знаю, что ты загадываешь и что ты чувствуешь. Я так сильно хочу быть рядом, что внутри все действительно слипается в один сладкий комок. Я хочу тебя рядом, просто потому, что ты есть. Я до сих пор помню все обещания о нашем Рождестве, и я искренне надеюсь, что все это сбудется. Когда-нибудь, Гарри, когда-нибудь это обязательно сбудется. С минуту на минуту раздастся звук колокольчиков, и в такт с ними затрепещет мое сердце – лишь бы совсем не вывалилось. Я бы хотела обнять тебя сейчас и мне все равно даже на то, что я бы заплакала. Ты бы понял меня, правда, Гарри? Мне очень грустно без тебя и мне не хватает твоих ямочек. Именно сейчас, Гарри. Именно сейчас. Двенадцать ночи – самое время. У тебя камень в сердце, а мне дышать сложно. Мое «Я люблю тебя» летит к тебе с самой глубины этой волшебной ночи, а я отчетливо слышу, как стучит мое сердце. Тук-тук, тук-тук. Все сбудется, Гарри. Все обязательно сбудется. Я буду ждать тебя целую вечность.