Улыбаться и коллапсировать

Тони ненавидит рыжий. Пеппер в счёт не идёт, потому что она не рыжая; она — светлая. Солнечная — постоянно бьёт его солнечными ударами, палит по бровям и оставляет ожоги чуть ниже подбородка, но никогда не сжигает. Оставляет в живых и повторяет всё вновь. Тони не против. Он готов простить ей это, потому что ему тепло. Когда же он видит рыжий, ему кажется, что в горло налили кислоты. Тони пьёт и не моргает. А потом кто-то очень умелый превращает его в пепел и сыплет сахарной крошкой себе под ноги. Тони ненавидит сахар. И рыжий. Рыжий — цвет жизни; Тони же — тёмный с головы до пят — до каждой нити связок и цепи клеток — и мёртвый. Тони не против, потому что учиться жизни у мёртвых проще. (Говард улыбается ему из-за угла, и Тони посылает его куда подальше — не сегодня, не сейчас…) Мёртвые не лгут; на живых Тони плевать. Так было, впрочем, всегда. У живых на него не было времени, ну а Тони не долго страдал и в четыре года создал свою первую печатную плату, а уже после пошли двигатели и роботы-роботы-роботы. В Афганистане роботом стал он сам. И это неплохо, потому что роботы не умеют любить (Джарвис не в счёт) и не умеют предавать (Альтрон — тоже) — двоичный код им этого не позволяет, и Тони этому рад. Плохо же быть металлом, потому что это не то, что все думают, — это не только быть твёрдым и прочным, надёжным, но и ещё отдавать часть себя каждому менее удачливому или просто мимо проходившему. Именно поэтому Ник Фьюри всё ещё не шлёт его на все четыре стороны. Именно поэтому Тони Старк всё ещё нужен Щ.И.Т.у и Мстителям — там полно жалких ребят. И «Ну и где твоя броня из стали, Старк?» — это не вызов, а крик о помощи. Вот только броня его не из стали, а из сложного сплава титана и золота. И это проблема, не для костюма, а для Тони (хотя они и части одного целого), потому что быть золотом — это не то, что все от этого хотят, — это больше никогда ни с кем не вступать в контакт, потому что у золота нет друзей. Тони был золотым мальчиком с самого рождения. И это даже смешно, потому что он никогда не был украшением (не думайте, что его звали на разные вечеринки, чтобы украсить их; всё было как раз-таки наоборот — там, где был Тони, был и хаос, а это, уж поверьте, ни разу не красиво). Так что да — пожалуй, ни одна женщина не захотела бы переплавить его и сделать из него браслет (хотя для большинства было бы предпочтительнее сделать кольцо — в идеале — обручальное). Да и вообще-то ни одна и не смогла бы (Пеппер пыталась, но, увы, у неё ничего не получилось). По крайней мере, Тони так казалось. Тони так думал — пока не встретил Романофф. Рыжую. Выкрашенную этим ужасным цветом, кажется, изнутри. Сначала она смотрит на него изучающе. Потом улыбается обманчиво-смущённо и просит руку, ну а Тони готов предложить ей член, и это не самое галантное его желание, но зато самое искреннее на тот момент. И когда она укладывает Хэппи на обе лопатки, это желание только усиливается. Укоряющий взгляд Пеппер его не останавливает, а собственный датчик безопасности молчит, как Джастин Хаммер, когда Тони затыкает его за пояс одной лишь фразой. Надо признать, без Джарвиса Тони беззащитен, как малолетний ребёнок. Просто потому, что Тони привык доверять людям. Звучит абсурдно, но Тони верит в них до последнего. Вот, в Романофф, которая сначала подбирает ему шикарные золотые часы, а через пару дней угрожает тем, что увезёт его в собственном багажнике, тоже верит. Называет двуличной дрянью, но всё равно верит; бесится, что он «не рекомендован», но признаёт, что сам облажался и позволил рыжей шпионке обвести его вокруг пальца, хотя, надо отметить, она талантлива, Тони умирал, и её глаза казались ему такими успокаивающими… так что тот исход, который постиг его, был вполне закономерным. После всего этого он учится возводить между ними стены — желательно из чистейшего сарказма и обоюдных шпилек; получается неплохо, ведь Тони поднаторел в этом, будучи одной из самых богатых и скандальных персон в мире, но ему всё равно кажется, что он что-то упустил. Хотя бы то, что Наташа Романофф — не солнечная, а огненная. А огонь — это всегда обещания. И Наташа никогда их не нарушала. Данные ему — тоже. Быть ему другом она не обещала, и Тони искренне рад этому, потому что не уверен, что Романофф, в отличие от Пеппер, не сожжёт его к чертям собачим. Потому что не уверен, что винтовка, которая никогда не промахивается (Клинт Бартон в счёт не идёт), может быть другом завязавшему создателю оружия. Потому что Тони пытался уйти от войны (и плевать, что каждый вторник Железный Человек спасает мир, а это значит, что каждый вторник он ходит по краю), а у Наташи, кроме обещаний, рот полон крови, и это, что самое страшное, не пугает, а наоборот — притягивает. Так сильно, что Тони приходится напоминать себе, что быть другом ему она не обещала. Обещала быть рядом. Он это видел — когда она выбирала ему те чёртовы часы и когда смотрела своими невероятно зелёными глазами, видел это в них, и будь он трижды проклят, если она врала! Потому что она НЕ врала. Мало, кто знает, но КГБ провалились, и у Чёрной Вдовы вопреки распространённому мнению есть чувства. Иногда ублюдские, конечно, но Тони это не сильно-то и волнует. Идеальным он никогда не был. Это-то и привлекало. Романофф была другой, и всё красивое, золотое, блестящее её не интересовало ни разу, именно поэтому сначала вместо вселенского восхищения великим Тони Старком в её глазах кусками тины и ошмётками чьих-то мёртвых тел плавало раздражение и даже немножечко ненависти (Старк был раздражителем — шумным, ярким, любопытным, но дураком он не был, а потому мог спокойно помешать её планам и её миссии). И только потом она увидела, что Старк — это грёбаный Большой каньон — весь переломанный, переклеенный, перепаянный. Как старая советская игрушка, которую она собирала из какого-то мусора и любила как своё самое прекрасное творение. Да, Наташа любила всё старое, ветхое, развалившееся на части, потому что именно такие вещи кажутся более реальными и настоящими — не то что эти идиотские куклы-Барби, вырванные с обложек глянцевых журналов!.. Одной из них была она сама (правда с руками, вымазанными в крови, но кто узнает?..), а вот Старк — нет. Старк — механик. И собирает ежедневно, ежеминутно, ежесекундно он не только легионы роботов, но и себя самого — по кусочку, по улыбке — заливает прорехи силиконовым герметиком и при помощи жидких гвоздей сажает на лицо маску гения-миллиардера-плейбоя-филантропа (Господи, зачем столько слов?) — всё намертво — так, чтобы при очередном урагане, в который он попадает не каждый вторник, а каждый чёртов день, это всё не снесло к чёртовой матери. Наташе нравится это. Именно поэтому она пишет рапорт Фьюри, а глазами говорит, что, возможно, ошибается. (До этого Чёрная Вдова не то что не ошибалась, даже не предполагала, что может…) Ник читает её взгляд совершенно правильно, а потому в следующий раз отправляет её на вербовку Беннера, а сам идёт к Старку. Наташа в это время думает, что Старк ненавидит рыжий и что когда-нибудь она поплатится за цвет своих волос, а он поплатится за то, что слишком доверяет людям. Так, впрочем, и происходит. Она стоит напротив него (не так, как обещала) и не знает, какие слова нужно говорить, потому что внезапно её язык стал её врагом (такого ещё никогда не было). Старк молчит, и это пугает её похлеще безумного клёкота Локи, сидящего взаперти (что бы она тогда ему ни сказала, её бил озноб, ей было страшно), и слишком реалистичных видений Ванды Максимофф. Старк молчит о том, что этого не должно было случиться; о том, что поговаривают, что рыжие лишены души, а он в это не верил — до момента, когда она отпустила Роджерса и Барнса, думая о какой-то там более важной миссии; молчит о том, что ему хреново, и говорит, что Роуди будет полностью или частично парализован. Наташа хочет назвать его «Тони» и сказать, что ей жаль, но говорит она то, что должна по уставу, и вот только тогда Тони взрывается — острые кинжалы его слов приколачивают её к стене, и она висит на ней в позе Христа — совсем не святая. И, видимо, что-то действительно не так с её ДНК; видимо, там какой-то лишний рыжий пигмент, потому что она чувствует себя ведьмой, которой только что выдали билет на сожжение. Они расходятся, и последнее, о чём думает Романофф в этот день, — это то, что, несмотря ни на что, Тони Старк не желал предавать её инквизиции. В его глазах было разочарование, но никак не ненависть. Ведь Тони Старк лучше сам примет аутодафе, чем позволит это сделать его друзьям…

***

Тони наливает виски, и ему плевать, что янтарный очень похож на рыжий и что пристрастие к алкоголю — это то, с чем он старается бороться уже много лет. Тони хреново, а виски — его друг на сегодняшнюю ночь (наверное, он впервые рад, что Джарвиса с ним больше нет, потому что теперь некому вежливо и одновременно смешливо напомнить ему, что общая доля страдающих алкоголизмом в мире составляет около пятнадцати процентов и что дикое похмелье — не лучшее начало дня). Эту ночь ему нужно только лишь пережить, ну а дальше всё образуется, всё наладится — он же Тони Старк, в конце-то концов! Вот только ему кажется, что в этот раз новой железной детали будет явно недостаточно, чтобы всё исправить, потому что удар пришёлся по сердцу, тому, что, как когда-то сказала Пеппер, у него есть. Вспоминая её, он улыбается, и улыбка его плещется в стакане, дрейфует по небольшим рыжевато-янтарным волнам и мгновенно обращается в жуткий оскал. Тони коллапсирует, и этот процесс необратим. Ему интересно, сколько ему потребуется времени, чтобы сшить частицы себя, разбросанные по Земле. День? Два? Вечность? Ему интересно, сколько старых ниток, пропитанных кровью и пылью, он истратит. Ему интересно, каково это — пытаться спасти себя, не прибегая к магии электроники, потому что, будь он проклят, Джарвиса больше нет, и никто из его легиона роботов не способен залатать эту дыру в груди. Тони улыбается вновь, берёт стакан в руки и делает в голове пометку записаться на курсы кройки и шитья (он надеется, что там его научат, как делать стежки на сердце, не исколов все пальцы). Тони улыбается и идёт к окну, из которого ему приветственно — едко и искусственно, на самом-то деле, — смеётся электрический Нью-Йорк. Он так отвратительно светел, что Старк жалеет, что в своё время не позволил скинуть на него ядерную. Это была ошибка, потому что Большое Яблоко фальшивое до мозга костей, а Старк ненавидит ложь (кто бы что бы ни говорил, но он никогда не врал: недоговаривал — да; юлил — да, но не врал — нет). Ложь всегда извивается, как змея, которая никогда не бывает прямой, ползёт ли она или лежит в покое; лишь когда она мертва, она пряма и не притворяется. Ложь — это Наташа Романофф (худшая из всех змей на этой чёртовой планете). — Наташа Романофф — это ложь, — и это, пожалуй, самое искреннее, что он когда-либо говорил. Его голос отлетает мелким бисером от стен и летит ему под ноги, и он давит едкие, юркие, жуткие слова без всяких сожалений. Делает глоток виски, бросает отчаянно-молящий взгляд на ночной смешливый Нью-Йорк и жёстко добавляет: — Выходи. Она не двигается, а он усмехается: если она думала, что сможет пробраться в его обитель незамеченной, то она — дура. Она, конечно, великая Чёрная Вдова, и незаконное проникновение — её конёк, но его система безопасности совершенна (кроме, конечно, личного датчика, отвечающего за обнаружение угрожающих его моральной целостности рыженьких шпионок), и никто не смог бы попасть к нему в дом, если бы Тони того не захотел. Проходит минута, и Наташа всё-таки показывается из своего укрытия. Двигается мягко, будто пытаясь усыпить бдительность, струится опасной змеёй и течёт нефтью к его ступням. — Ты выключил систему, — не спрашивает, а утверждает она, и её голос спокоен, размерен, выверен до децибела, но Тони всё равно слышит в нём нотку удивления — научился видеть её, слышать её, чувствовать, да жаль вот, что поздно… — Не совсем. Переписал протоколы, чтобы Пятница не орала, когда ты придёшь, — пытаясь быть легкомысленным и смешливым — привычным Тони Старком, отвечает он и вновь делает глоток виски, а потом, вспоминая кое-что, тут же добавляет: — Молчи, Пятница, я любя. — Если бы я была человеком, то подала бы на Вас в суд за оскорбление личности, босс. А потом за сексуальное домогательство, — тут же парирует ИИ, и Тони вспоминает, что Пятница была запрограммирована рыжей. Это всё объясняло, поэтому Старк легко улыбается своему отражению в окне и отвечает: — В таком случае я сообщу присяжным, что ты сидела на диете более двух месяцев, дорогая.* Пятница тяжело (это вообще возможно?) вздыхает: — Вы невыносимы, босс. — Ты тоже. Тони чувствует, что эта мимолётная перепалка помогла разрядить обстановку, за что он искренне благодарен ИскИну. «Надо будет сказать Пятнице «спасибо» потом», — думает он, а сам разворачивается к Вдове лицом и нечитаемым взглядом сканирует её. Без чёрного латекса. Только лишь легинсы, вязаная туника с капюшоном и кеды. Волосы — рыжие, глаза — бесстыжие, ярко-зелёные, не думающие извиняться, но слегка встревоженные, или Тони это только кажется? Мимолётная неуверенность в движениях подсказывает, что нет. Это… не радует его, потому что он привык, что Романофф — сильная, Романофф не боится, во всяком случае при нём, а сейчас… сейчас всё это рушится, и клея, которым всё можно было бы склеить, у него нет. Тони-чёртов-Старк не знает, как починить то, что было сломано не так давно. Наташа же знает, что такое нельзя починить, — в конце-то концов, она знает толк в мусоре — каждый день смотрелась в зеркало и набиралась опыта. Сейчас же она пытается понять, как не разбить надтреснувшую статуэтку одного знакомого механика, чтобы к собственной кучке праха не прибавить его. Как ни странно, но мысль о том, что великий Тони Старк не найдёт выход, как починить себя, пугает её. Поэтому она, собственно, и здесь. — Так ты знал, что я приду? — тихо, хрипло, ничуть не удивлённо спрашивает Наташа, а сама осматривает помещение — в поле её зрения попадает полупустая бутылка виски и два стакана — один в руке у Тони, другой — на столе рядом с бутылкой. Значит, знал… — Ты не так непредсказуема, как думаешь, Романофф, — говорит Старк, а Наташа слышит: «Я знал, что ты всё та же двуличная дрянь, милая». И не то чтобы это её задевает, просто у Старка глаза больные — светятся каким-то отчаянием, смотрят так загнанно и так просто, что Наташе становится не по себе. — До тебя мне, без сомнений, далеко, Старк, — парирует она, пытаясь хоть как-то защититься от его взглядов-слов-мимолётных-улыбок. Но не выходит. Старк смотрит — в самую душу, кажется, глядит; Старк молчит, а с губ пускает стаю ос, которые проникают ей под кожу, отчего всё тело оказывается в огне; Старк улыбается — миролюбиво, неискренне, гостеприимно — и указывает ей рукой на диван. Она не осмеливается отказать и идёт запрограммированной куклой к столику, берёт стакан, наливает виски и усаживается на указанное ей — пришедшей проверить своего хозяина псине — место. Они молчат, и это молчание льётся серебром им по рукам, стекает с пальцев вниз и охватывает стальной паутиной ноги. Они обездвижены, и это совсем не то, что сейчас нужно Тони. Он поднимает взгляд на Наташу, и та покорно отвечает на него: бесстрашно, готовая принять свою участь. Она готова услышать вердикт, но Тони, видимо, никуда не торопится… — Пришла проведать меня? Сама, или кто надоумил? — Тони… — Брось, Романофф, ты предала меня, но не испытываешь по этому поводу никаких угрызений совести, — Старк меняет свой привычный скальпель блядских острот на ржавый топор правды, поэтому она не увиливает и отвечает правдой на правду: — Да, — «Да, Старк, так надо было, и ты это знаешь» — вот её слова, но ей банально не хватает сил произнести их, ну а Тони и не надо, он и так весь темнеет, бледнеет и улыбается той самой улыбкой, от которой замерзают все девять кругов Ада. Он рассыпается пеплом у неё на глазах. Молекулы летят куда-то в стороны, и Романофф даже не пытается поймать их, потому что знает, что эта работёнка не по ней, что Тони тонет в собственном отчаянии, а она — не спасательный круг. И, честно говоря, она не знает, что делать, что говорить. Знает Тони. Тони всегда всё знает. — Станцуй. — Что? — ей кажется, что она ослышалась, что у Старка помутился рассудок. Ну или что в воздухе разлилась какая-то инопланетная дрянь, искажающая звуковые волны, но… — Станцуй для меня, Романофф, — спокойно повторяет Тони, и Наташа сначала находится в полном недоумении, от неожиданности, а потом уже от наглости Старка, но затем в ней что-то щёлкает (наверное, в ней всё же есть что-то человеческое; ну или это глаза Старка выглядят такими серьёзными и честными), и она отодвигает стакан с виски и поднимается с дивана. Ещё пару секунд смотрит на сидящего перед ней механика и, убедившись, что он не шутит, начинает двигаться. На заднем фоне включается музыка, видимо, Пятница постаралась, и Наташе думается, что она слишком странная для того танца, который она собирается исполнить, но она плюёт на это и тянется рукой к верхней пуговице своей туники, но Старк прерывает её: — Стоп. Если бы я хотел стриптиза, то вызвал бы лучших девочек в Малибу для этого, но… — Но что, Старк? Чего ты тогда хочешь? — Наташа начинает злиться — по большей части из-за того, что Старк — отчаянный, сломленный Старк — играет с ней, и того, что она идёт у него на поводу из-за грёбаного чувства вины (рыжие девочки умеют сожалеть о несдержанных ими обещаниях, это правда). — Я хочу, — и в его глазах мелькает недоброе веселье, — чтобы ты станцевала для меня так, как умеешь только ты. Тот танец, который был предназначен именно для тебя. Вы, русские, кажется, гордитесь своим балетом, так покажи мне его. Хочу, знаешь ли, расширить свои горизонты, — в конце он смеётся, но это смех загнанной в угол гиены — серый, грязный, некрасивый. Сначала ей хочется ударить его по голове каким-нибудь гаечным ключом и увезти в своём багажнике куда-нибудь загород, чтобы там же и похоронить, потому что беспардонный — злой — Тони Старк позволил себе влезть туда, куда не следовало, но потом она вспоминает, что сделала то же самое, вмешавшись в их баталию с Капитаном Америкой, и сдерживается, вновь берёт в руки стакан с виски и, отпивая, говорит: — Ты спятил. — И что? — мгновенно прилетает в ответ, но на самом деле это: «Брось, Романофф, всего лишь танец; ты же сама пришла, никто тебя не звал, так будь смелой хорошей девочкой и станцуй для нехорошего дяди Тони». И она соглашается. Снимает чёрные потрёпанные кеды, следом — вязаную тунику, под которой оказывается обычная белая майка; завязывает волосы резинкой с запястья и выжидающе-неуверенно смотрит на Старка. Тот улыбается (и всё ещё коллапсирует), но уже искренне, подбадривающе, болезненно-тепло: мол, прости, Романофф, что приходится просить тебя о таком, но иначе я сдохну от тоски. Как взаимосвязаны балет и его хрупкое душевное состояние, Наташа не знает, да и, если честно, знать не хочет. Сейчас проблем и так по горло, чтобы ещё тараканами Старка заниматься. Ей просто нужно сделать дело. Чем бы дитя ни тешилось, как говорится. И плевать, что сама она, вероятно, после такого напьётся в ближайшем баре, вспоминая ужасные деньки и красное-красное-красное (не рыжее), а после осыплется горсткой стеклянных лепестков у ног бармена. Она, в конце концов, обещала, а свои обещания она выполняет — она тут, рядом, стоит и не знает, с какого движения начать, с какой позы — арабеска или аллонже. — Даже музыку не позволишь выбрать самостоятельно? — всё же спрашивает Наташа, потому как Пятница всё это время не прекращала проигрывать одну и ту же мелодию. — Ты же Чёрная Вдова, я думал, умение приспосабливаться к любой ситуации — твой конёк, — усмехаясь, отвечает Тони, чем точно выводит её из себя (только с ним она практически не способна контролировать свой гнев — чёртов Тони Старк!) — Как только это всё закончится, я тебя пристрелю, Старк. — Да пожалуйста, даже броню не стану призывать, — ей кажется, или Тони Старк согласился умереть? (Ей это не нравится). — Только потом тебя точно повяжут, и даже… — тут он запинается; язык просто отказывается произносить эту фамилию, но он всё же пересиливает себя: — И даже Роджерс тебя не спасёт. — Мне и не надо, Тони. Наконец они приходят к консенсусу: он и она обречены, отчаянны, одиноки. Они улыбаются и коллапсируют. Звёздная пыль так прекрасна. Рыжий полыхает, а красный жжёт. Нет ничего совершенней этой инквизиции. У неё голые ступни, душа нараспашку (Боже, до чего она докатилась!) и не-боязнь наступить на осколки чужого сердца. Она делает шаг, и в голове взрывается молния — воспоминания наполняют её до краёв, но она — сильная, она сжимает руки до побелевших костяшек, впивается ногтями в кожу, оставляя кровавые полумесяцы на внутренней стороне ладони, и начинает амбуате. Всё это так дико и так неправильно, что ей хочется упасть замертво и больше никогда не вставать, но внимательные, почти чёрные глаза Тони не отпускают её. Он смотрит на неё не отрываясь, жадно, голодно — так, будто она — одна из его экспериментальных работ. И да, возможно, она такая — неуверенная, строгая, гибкая, стеклянная — его детище, потому что только ему удалось пробудить всё это в ней вновь. Но, на удивление, она ни о чём не жалеет. Старк умеет уговаривать. Старк умеет расположить к себе. И восхищение в его глазах, которое он даже не пытается скрыть, не даёт ей сдаться. На самом деле ей нравится уметь нравиться мужчинам. Но ещё больше — Тони Старку. Потому что он — самое большое разочарование и самый большой восторг в её жизни (об этом она не расскажет никому даже под страхом смерти) и потому что он ненавидит рыжий. Она гнётся ивовой ветвью, выворачивает суставы и стирает кожу пальцев на ногах, когда крутит фуэте. Она — не лебедь, нет; она — шторм, и её волосы разлетаются огненными водяными искрами, отчего Тони слепнет и едва сдерживает желание прикрыть глаза рукой. Наташа полыхает, ну а Тони чувствует себя мотыльком — он летит, и ему всё равно, что его родные крылья не из сложного сплава титана и золота. Сейчас он смотрит на неё, на её гибкое, тонкое тело, похожее на скрипку, и искренне сожалеет, что не умеет играть. Наташа похожа на его броню — жидкое железо — перекатывается, льётся, переливается всеми цветами радуги. Её глаза — болотные, страшные — завораживают, и Старк предпочитает утопиться в них, а не в бокале виски. Каждое её движение выверенное, будто острозаточенный кинжал — всегда летит в цель. На сегодня — это избитое, искалеченное сердце Тони Старка, но он ни о чём не жалеет. Наташа не убивает, а прижигает открытые раны. Боль спасает от разрушительной инфекции, а потому он готов потерпеть. (Ему почему-то вспоминается Афганистан и Инсен, который точно так же прижигал рану у него на груди. Инсен был хорошим малым). Наташа — дрянная, но ему нравится. Романофф рисует пентаграммы на полу, и Тони готов поверить в магию, потому что сердце отчего-то заходится в новом, ещё более оглушительно-быстром ритме. Ему хочется схватить её за руку и узнать, как быстро она уложит его на лопатки, приставив к горлу нож. Хочется коснуться острого выступа колен, чтобы порезать руки и кровью залить её красивые ступни. Хочется сказать «Я прощаю тебя, Романофф», потому что то, что она выговаривает ему этим танцем достойно прощения. А говорит она: «Я не хотела, Тони» и выделывает очередное пике. Она говорит: «Я предала тебя, Тони. Мне не жаль, Тони. Но я хочу, чтобы ты жил», а потом делает какой-то сумасшедший кульбит, отчего ему кажется, что она точно не человек. Она буквально орёт ему всем своим существом: «Я рядом, Тони Старк». И этого более чем достаточно. А потом… А потом она прыгает па де пуасон, и что-то внутри них прежних разбивается, но они не умирают. Как странно. Романофф действительно похожа на рыбу, но её глаза — живые — яркие, беснующиеся. Сама она — сверкает и постоянно норовит выскользнуть из его пальцев, но Тони — упрямец, Тони бьётся до последнего. Он встаёт с дивана и подходит к ней — запыхавшейся, отчаянно пытающейся перевести дыхание и не показывать того, что она немного сломана. Тони смотрит на неё с минуту, ждёт, когда она остынет, выпрямится, вновь станет каменной и неприступной (Тони знает, когда нужно соблюдать границы чужой безопасности, однако), и просто кладёт ей руку на плечо — тяжёлую, горячую, дружескую. Ему даже и не надо ничего говорить: Романофф — умная девочка, она знает, что это значит, а потому она несмело, робко, как маленькая, поднимает уголки губ в лёгкой полуулыбке и говорит: — Спасибо. — Ты должна будешь мне новый квинджет, потому что старый угнал Капитан Сосулька, — только лишь отвечает Тони и улыбается. Ему легче. Теперь легче. Она смеётся и улыбается уже по-другому — широко, смешливо, хитро. Они улыбаются и не коллапсируют, и это единственное, что меняется в их жизнях: Тони по-прежнему ненавидит рыжий — рыжие слишком яркие, слишком несносные, но тёплые (и ему никогда не привыкнуть, что кто-то готов его согреть), а Наташа любит всякую рухлядь и сдерживает свои обещания. Сегодня она рядом с Тони Старком. Они пьют виски и говорят о русском балете и автомате Калашникова, и молчат о том, о чём нужно молчать.