Время

      «Для любви нужно время. Любовная близость должна совершаться в свое время. Время — это ключевое слово в искусстве. Нет пространства без времени. Нет жизни без времени. И любовная близость, когда она наступает в первый раз, тоже должна совершаться своевременно. Никогда нельзя спешить. Любовь, искусство, музыка — не бывают вне времени. Поэтому я и люблю музыку. В любом другом роде искусства время может не иметь такого значения, но музыки нет без времени. Нет любви, нет романтики без времени. И метроном… Поэтому однажды я забросил музыку. Я не мог ничего сочинить, потому что это было не мое время. В тот день, когда ты позволишь мне близость с тобой, я буду очень счастлив. Если только твое время и мое время совпадут», — эти слова Гильермо до сих пор звучали у меня в голове.       Я повторяла их, как повторяю молитву на ночь. Я закрывала глаза и снова видела его перед собой: его руки, что так нежно прикасались к моему лицу, его глаза, что заглядывают в мою душу все глубже и глубже, порождая мурашки и волны тепла, окутывают своей любовью. И теперь с этой короткой разлукой, длиною в час, мне кажется, мое сердце разорвется от тоски, от подступающего к нему холода.       Холод. Страх и холод — это то, что сковало мою душу и мое тело на долгие годы. Я злилась на себя, на Рудольфо, что зародил этот страх во мне, когда я ночь за ночью слышала его ругань и звуки побоев, плач мамы и мольбы прекратить, а также его жадные липкие пальцы, что шарили по моему телу, и шепот на ухо о том, как он хочет меня. Меня и теперь передернуло от омерзения, и я машинально сильнее прижала мочалку к коже, желая стереть эти невидимые прикосновения с нее. Не вспоминать. Не думать об этом.       Я бежала от своей памяти, от всего мира, а особенно от Гильермо Ламаса, единственного человека способного разрушить эту ледяную корку и перевернуть мой мир. Любовь к нему поразила как молния, разошлась разрядом по телу и поселилась во мне одномоментно с первым сказанным им словом. Я глупо полагала, что смогу отказаться от этой любви, от него, от Алехандры, но проведя время в «Улье» без возможности видеть его, говорить с ним, я ощутила себя пустой. Часть меня умирала в агонии, утаскивая в бездну отчаянья и, когда Гильермо появился в дверях монастыря, я, с обидой маленького ребенка, накинулась на него с обвинениями, что он покинул меня, хотя все это время я убегала от него сама, по своей воле.       Теперь же я его невеста. Невеста Гильермо. Я не могла в это поверить, даже находясь здесь, в Сакатекасе, вместе с ним. Я была счастлива, практически абсолютно счастлива. Вот это «практически» и омрачало все вокруг. Гильермо был мужчиной, взрослым, уверенным в себе мужчиной, и тот огонек желания, что иногда разгорался в его глазах при взгляде на меня, заставлял замирать от страха. Разумом я понимала, что бояться мне нечего: он никогда не причинит мне ни боли, ни зла. Мое сердце тянулось к нему, и я готова была уступить его желанию, но ему нужно было большее, ему нужно было, чтобы я сама хотела этого, перешагнула через свои страхи, через все плохое, что произошло со мной в прошлом, через свою собственную память, которая должна меня отпустить.       Сегодня утром мне еще казалось это невозможным, но, гуляя с ним по улицам города, посещая музеи и картинные галереи, слушая его голос, глубокий, бархатный с оттенками бесконечной нежности и затаенной страсти, я понимала, что страха во мне почти не осталось. И сейчас, посмотрев на себя в зеркало, я ощущала тиканье метронома, тиканье своего времени — оно усилило свой бег: тик-так, тик-так.       «Всему свое время».       Стук в дверь, немного нервный и резкий, как и сам Гильермо. Глубоко вздохнув и поправив локон в идеально уложенной прическе, я иду открывать.

***

      Ана стоит в дверях. Я чувствую, как на миг перестаю дышать, и осматриваю ее с ног до головы. Она прекрасна в этом непозволительно красивом облегающем платье в пол, нежно-розового оттенка, которое делает ее ещё взрослее, элегантнее, женственнее; её волосы, убранные в высокую прическу, открывают молочный изгиб изящной шеи, к которой так хочется прижаться губами. Моя нежная девочка. — Что-то не так? — удивленно поднимает она бровь, наблюдая за мной. — Ты обворожительна, — мысль никуда не идти, а просто остаться в номере и, наконец, доказать ей, что в физической любви нет ничего ужасного, пронзает мой мозг.       «Нет, еще не пришло ее время», — и я сжимаю кулаки до побелевших суставов.       Она не замечает моей борьбы с самим собой, потому что как обычно прячет свой взгляд в улыбке, и на ее щеках появляется милый румянец. Моя застенчивая девочка. — Пойдем, — я подаю ей руку, и она уверенно принимает ее.       Ресторан недалеко от нашего отеля, возможно, не самый дорогой и шикарный в Сакатекасе, но уютный и тихий, где меньше всего шанс, что нас побеспокоят надоедливые репортеры или поклонники моего творчества. Ана позволяет отодвинуть ей стул, и я ощущаю аромат, исходящий от ее волос: сладкий запах цветов и терпкий меда — околдовывает. Меня все в ней околдовывает. Я до сих пор поражен тем, что увлекся этим почти ребенком. Я всегда интересовался более зрелыми, взрослыми женщинами: с Исабель мы встретились, когда нам обоим были слегка за двадцать, и позже, встречаясь с другими, на одну ночь, или на более длительные сроки я всегда выбирал уверенных в себе «хищниц» — такой была Розаура, такой была Магдалена. Воспоминание о Магдалене растеклось горечью по языку и кольнуло сердце иглой вины. Посмотрев в глаза Аны, я мысленно поклялся себе: «Больше никогда», — никогда Магдалена не заполучит меня в свои объятья, ни своими истериками, ни какими-либо иными уловками. Я знал, что Магдалена с присущей ей стервозностью поспешила донести до Аны информацию о своей победе, о том, что ей удалось заполучить меня в свою постель, но моя мудрая девочка, моя благородная девочка, молчала, обнимая меня сильнее. Ни слова упрека, ни слез, ни крика, и это заставляло чувствовать себя виноватым еще больше. — Что ты будешь? — спросил я ее раскрывая меню. — Не знаю. Я не разбираюсь в ресторанах, — пожимая плечами, отвечает она. — Тогда позволишь, я закажу за двоих? — Хорошо, — она откладывает в сторону свое меню, рассеянно скользя взглядом по обстановке ресторана.       Официант подошел по первому же знаку. Блюдо от шеф-повара и бутылка лучшего красного вина — вот, пожалуй, и весь заказ. — Тебе нравится Сакатекас? — спрашиваю я Ану, чтобы вырвать из задумчивости, в которой она прибывает.       Вот бы узнать, о чем она думает. — Да, — она широко улыбается, — я столько всего узнала. Это, наверное, глупо, но раньше я и не представляла насколько этот мир огромный, разнообразный. Да, нам преподавали в школе географию, историю, но учебники останутся учебниками.       Она говорит так восторженно, мне кажется, что таким же восторгом обладает только Алехандра. Детский восторг, не замутненный ни жаждой обладания, ни разочарованием, ни болью. Сейчас и не подумаешь, что к своим восемнадцати годам Ана пережила столько страданий, несправедливости, жестокости, что заставляют ее сжиматься от любого неосторожного движения и резкого слова. — Когда мы поженимся, я обещаю, что мы облетим весь мир, куда бы ты ни захотела.       И это действительно так. Я готов положить весь мир к ее ногам. Я точно знаю, что лишь ее счастье и счастье моей дочери может позволить мне самому стать счастливым. — Я счастлива тут, рядом с тобой, — она чуть вздрагивает, теребя салфетку на столе, но не прячет взгляд, в котором горит любовь. И я готов отшвырнуть стол, чтобы дотянуться до ее губ, но лишь ловлю ее ладонь и прижимаюсь к ней губами. Под своими пальцами я ощущаю, как сбился с ритма и участился ее пульс.       Официант прерывает наше уединение, принеся заказ, и рука Аны выскальзывает из моих пальцев. Еда и вино хороши, и я рассказываю про то, как делают французские вина, и почему игристые сорта называют шампанским. — Ты так много знаешь обо всем, надеюсь, что я когда-нибудь узнаю столько же, — тихо говорит Ана, бросив на меня нескрываемо пылкий взгляд.       Эта фраза лишний раз напоминает мне о разнице в возрасте между нами, но я отмахиваюсь от этой мысли. Я могу дать ей намного больше, чем любой сверстник. Я буду защищать и оберегать ее, я буду любить ее до конца своей жизни. — Кстати, Ана, раз уж ты больше не собираешься становиться монахиней, — я сделал упор на словосочетание «не собираешься». Прости меня, Господь, но эту прекрасную девушку я тебе не уступлю, — Ты не думала, что будешь делать дальше? Быть моей женой — это почетное и трудоемкое занятие, отнимающее уйму времени, — шутливо начал я, — Но не хотела бы ты пойти учиться дальше? Или начать карьеру певицы?       Последнее предложение не понравилось мне самому, но я знал, что Ана прекрасно поет, поет так, что ангелы на Небесах должны заходиться от зависти, и точно знал, что ее ждал бы успех, хотя делить ее даже с поклонниками… Ревность окатила меня горячей волной от одной мысли, что на нее смотрят тысячи глаз, очарованных, вожделеющих ее. — Не знаю, мне не очень нравится всеобщее внимание, — качает Ана головой, — Мне больше нравится устраивать твои концерты. Когда я прихожу на площадку, где должен пройти концерт, я словно уже вижу, как там должно все выглядеть. Я словно уже слышу музыку, что будет звучать, — волна восторга окатила меня с головой при этих ее словах.       Ведь именно с появлением Аны, с ее искренней, горячей отповеди, когда я в приступе отчаяния и гнева разорвал свои партитуры, мне снова захотелось писать. И первую вещь, что я написал, была мелодия, посвященная ей. — Этому тоже учат, — киваю я головой, — Хотя, припоминая, как ты поставила на место Луку, не думаю, что тебе придется многому учиться, — смеюсь, вспоминая, как жестко и точно Ана разбила нос моему импресарио, который задумал заигрывать с девушкой не самым джентльменским способом. — Он сам был виноват, — взгляд девушки стал серьезным, но, видимо, тоже вспомнив растерянно-испуганный вид мужчины, Ана рассмеялась.

***

      Когда я открыла дверь, Гильермо посмотрел на меня так, что дрожь прошла по телу. Обычно так он смотрит на меня перед поцелуем, но тут в его взгляде промелькнуло что-то более глубокое, более опасное, и я опустила глаза, чтобы не утонуть в этом взгляде, подхваченной гребнем его волн. Когда я снова подняла голову, все прошло, шторм отступил, и Гильермо стоял, протягивая мне руку: — Пойдем.       Я тут же приняла его руку. Мы шли по улицам города, освещенным фонарями и факелами в преддверии наступающей ночи. Где-то играла музыка, звучали голоса. Завернули в небольшой ресторан, тихий и уютный. Создавалось полное впечатление, что мы с Гильермо единственные посетители, хотя, оглядевшись, я увидела еще нескольких пар, сидящих за столиками, но они были настолько далеко, что никак не мешали нашему уединению, впрочем, как и мы — их. Официанты скользили мимо неслышно, словно тени. А в моей голове снова крутились слова; «Время…время…время» — и тиканье метронома все нарастало, резонируя со всем вокруг. Нужно просто жить, не боятся, не ждать, возможно, даже не думать, а жить, чувствовать. Вопрос Гильермо заставляет меня отвлечься: — Что ты будешь? — Не знаю. Я не разбираюсь в ресторанах, — мне абсолютно все равно на еду, я почти не чувствую голода.  — Тогда позволишь, я закажу за двоих? — Хорошо, — соглашаюсь я, отложив меню.       Гильермо наблюдает за мной, немного хмурится, видимо, не понимая мою задумчивость, а я проматываю в голове наш утренний разговор: его нетерпение и мой страх. То желание подчиниться ему, его страсти, его нежности, наплевав на все догматы и запреты. Я благодарна за понимание и терпение, прекрасно зная, что последнее — не его добродетель. — Тебе нравится Сакатекас? — начинает он разговор, видимо, чтобы разрушить этот кокон молчания, что невольно свился вокруг нас. — Да, — отвечаю я, вспоминая этот чудесный день и то, почему у меня так сейчас болят ноги в туфлях.       Дальше разговор течет легко. Приносят наш заказ, и Гильермо рассказывает о вине, а оно терпкое и сладкое одновременно, щипает мое горло, чтобы отозваться в голове. Главное не переборщить, потому что мне кажется, что с каждым глотком время ускоряет свой бег.       Настаёт время рассчитываться и давать на чай услужливому официанту. Вечерний ветерок холодит кожу, заставляя поежиться. Дорога к отелю кажется короткой, почти мимолетной — я смеюсь очередной шутке Гильермо, но смех застывает на губах, как только мы поднимаемся на наш этаж. Щелчок замка входной двери слишком громкий в наступившей вдруг тишине. — Спокойной ночи, Ан…       Я не даю ему договорить, сама тянусь за поцелуем, и, не отпуская его руку, отступаю назад. В номере темно, только отсветы фонарей и факелов за окном неровными бликами ложатся на стены. Комната выглядит чем-то нереальным, пришедшим из мира снов. Руки Гильермо обнимают меня, притягивая к себе. Он единственное, что важно, что реально, что необходимо сейчас и когда-либо.       «Время…метроном набирает скорость…тик-так-тик-так», — это отзывается во всем моем теле, толкая в бездну, в неизвестность, но мне уже не страшно. — Ана, моя родная… — голос Гильермо наполнен нежностью, что ласкает меня подобно его рукам, — Ты действительно этого хочешь? — Гильермо, я люблю тебя. — А ты уверена, что мое и твое время совпадают? — он не хочет испугать меня, навредить, но я ощущаю эту дрожь под его пальцами. — Я знаю только то, что впервые мне не страшно об этом думать, — признаюсь я, — Мое время меня торопит, оно хочет успеть вовремя. — Я люблю тебя, — его признание срывается с губ, когда те почти накрывают мои.       И все теряется в ощущениях, в его поцелуях, что осторожно спускаются вниз: от губ к шее, к ключицам. Я закрываю глаза, запрокидывая голову; его руки уже нащупали застежку платья, и оно сползает вниз, оставляя меня абсолютно беззащитной перед ним. Его пальцы, пальцы музыканта, чуткие и нежные, прикасаются к моей коже, словно рисуя узоры, и дыхание перехватывает — я таю от каждого мгновения, я растворяюсь в каждой секунде. Сердце бьется в бешеном темпе, а ноги подкашиваются. В попытке устоять я хватаюсь за плечи Гильермо, он тихо смеется, подхватывая меня на руки, и несет к постели.       Стоит моей коже коснуться прохладной ткани простыни, я вздрагиваю. Контраст его горячих поцелуев и прохлады до хруста чистой ткани еще больше возбуждает, заставляя мурашки собраться внизу живота. До боли, до судороги, до стона, что рождается в моей груди помимо моей воли, я ощущаю его кожу под пальцами, такую же обжигающую, не до конца понимая, когда он успел раздеться.       Время потерялось, оно растянулось на века и сжалось в одну миллисекунду. Время — это его поцелуи, это его руки, что ласкают каждую клеточку моего тела. Время — это мои судорожные вздохи, тихие стоны и слова, что так и не срываются с губ, перехваченные его губами. Тяжесть его тела, нависшего надо мной на миг, пугает, но хриплый шепот помогает мне побороть и этот рубеж, сковывающий меня на протяжении всей жизни: — Ана, взгляни на меня.       И я ловлю его взгляд. Цвет глаз потемнел, стал почти черным, он затягивает в свою бархатную тьму, заставляя расслабиться. Боль практически неощутима, она потерялась в новых, иных ощущениях. Единственное, что я могу, единственное чего хочу — это подчиниться Гильермо. Он часть меня, а я часть его, и это самое удивительное, прекрасное, что я могла когда-либо ощутить. Тело, подхватив какой-то только ему ведомый ритм, выгибается мужчине навстречу. Наслаждение становится таким острым, что от него почти больно — мне кажется, я умираю и, наверное, отрываюсь от земли. — Моя девочка, — его поцелуи, нежно касающиеся моих губ, щек, глаз, лба, заставляют меня улыбнуться, — Моя великолепная, нежная, страстная девочка.       И в этом «моя» появляются какие-то новые собственнические нотки, что я невольно улыбаюсь. Да, я его, а он — мой, и, наконец, мы оба чувствуем это в полной мере. Когда пульс немного приходит в норму, я ощущаю его легкий поцелуй в макушку: — Я скоро вернусь.       Шуршание одежды, его шаги и негромкий хлопок двери. В теле слабость и какая-то непривычная нега. Вставать не хочется, но неприятное саднящее ощущение между ног заставляет поморщиться. Нужно в душ.       Заставляю себя встать и иду в ванну. Теплая вода еще больше расслабляет, и я опираюсь о стену, чтоб не упасть на скользком кафеле, выключив воду. Стоит мне выйти из душевой кабины, как чьи-то ладони укутывают меня в полотенце, подхватывая на руки. — Гильермо! — от испуга вся сонливость вмиг уходит. Судя по влажным волосам и темно-синей пижаме, он тоже принял душ. — Ана, ты спишь на ходу, — журит он меня, опуская на постель. Полотенце соскальзывает. В глазах Гильермо снова загораются огоньки страсти, а пальцы очерчивают грудь, задевая сосок. Я вздрагиваю, закрываю глаза и чуть выгибаюсь ему навстречу. — Сейчас не время, — выдыхает он; в его руках моя ночная рубашка, и он быстрым, рваным движением натягивает ее на меня через голову, скрывая наготу. Гильермо склоняется и захватывает мои губы страстным, несдержанным поцелуем. — Поверь мне, Ана, я очень хочу тебя, но и тебе, и мне нужно отдохнуть, — его шепот обжигает мне кожу, — Ложись, я буду рядом. Спорить совершенно не хочется. Замечая небольшие красные пятна на простыне, я чувствую, как румянец заливает щеки. Гильермо ловит мой смущенный взгляд и улыбается: — Ты подарила мне самое ценное, Ана. Не смущайся. Ты самая чудесная, самая удивительная…ты самая прекрасная женщина. Я ложусь под одеяло. Гильермо рядом, собственническим движением обхватывает мою талию рукой, прижимая к себе ближе. — Сладких снов, моя Ана, — шепчет он мне на ушко, и я перестаю противиться желанию уснуть, как только нащупываю горячую мужскую ладонь и переплетаю его пальцы со своими.

***

      Солнечный свет не знает милосердия. Лучи безбожно гуляют по комнате, заставляя проснуться. Сон не отпускает меня до конца, там, в нем, Ана опять подо мной, страстная, отзывчивая, нежная, немного растерянная, но такая настоящая в своей неопытности и искренности. Пожалуй, сегодняшнюю ночь я мог бы назвать лучшей в своей жизни. Понимание, что Ана доверилась мне, осознание, что я стал у нее первым, наполняло меня чувством эйфории и гордости. Еще не открыв глаз, я протягиваю руку, чтобы притянуть к себе мою девочку, но ладонь нащупывает лишь гладкую ткань простыни. — Ана? Ана?! Ана! — зову я ее, но в номере тишина, — Черт! Неужели опять! — выругался я, когда девушка не отозвалась, а в номере на мои слова всё также стояла жуткая оглушающая тишина.       Резко сев на постели и натянув халат, я мысленно ругаю себя, заодно и ее. У этой девочки есть плохая привычка: каждый раз, когда между нами что-то происходило, будь это откровенный разговор или невинный поцелуй, на следующий день она, собрав все свои вещи, убегала к монашкам. А я послушно ехал за ней и возвращал назад. Только в последний раз я дал и ей, и себе время подумать, а потом сделал Ане предложение. — Ана! — еще раз позвал я, почти бегом спускаясь по лестнице, мысленно успокаивая себя, что мы в Сакатекасе, а значит она не могла так просто сбежать в чужом городе. Но, с другой стороны, с Аной никогда нельзя быть уверенным на сто процентов. Выглянув в окно, я облегченно выдыхаю. Она во внутреннем дворе, сидит в центре площадки, выложенный разноцветной плиткой в красивый узор, что зелеными островами окружают небольшие кустарники. Сидит, не двигаясь и закрыв глаза, невольно напоминая мне об индийских брахманах и буддийских монахах. — Ана, что ты там делаешь?! — кричу я в окно. Она что-то отвечает, но я не могу расслышать. — Что ты говоришь?! — Тшшш…ты всех разбудишь, сейчас только шесть утра!       Я не стал больше прислушиваться, а со всех ног поспешил вниз к ней. Когда я спустился на площадку, она уже встала на ноги и, высматривая меня в окнах, продолжала говорить: — Ты разбудишь всех гостей своим криком.       В этот момент я как можно тише подкрадываюсь к моей девочке с намерением схватить ее в свои объятья: — Конечно. Она звонко взвизгивает, подпрыгивая от испуга, и резко поворачивается ко мне. — Тише, — смеюсь я, — Ты с ума сошла. — Нет, — качает она головой, бросаясь мне на шею, — Я счастлива… Счастлива! Счастлива! — Ты счастлива? — ее слова для меня словно музыка, и я обнимаю ее, нежно притягивая к себе, — Сейчас шесть часов утра. — Я уже тебе об этом сказала, — она выскальзывает из моих объятий, продолжая держать меня за руку и улыбаться. — Ана, как ты встаешь так рано? — спрашиваю я, чуть не добавив «после бессонной ночи». — Я всегда встаю рано, — пожимает она плечами. — Да, но ты, меня напугала, — признаюсь я — Я проснулся, а тебя нет в постели, и я подумал… Я не хотел договаривать, чтобы не обидеть ее, но Ана догадалась сама: ее улыбка чуть увяла, а в глазах тенью скользнула печаль: — Что я опять убежала в «Улей»? — Ну, это вошло у тебя в привычку, — оправдываюсь я. — Я никогда больше так не поступлю, — улыбка окончательно покидает ее лицо. Она опускает голову, прячась за волосами, отворачивается, выпускает мою руку и отходит на несколько шагов. — Гильермо, — ее голос серьезный, даже печальный, и я вздрагиваю от этих интонаций, — Я очень счастлива с тобой, — она поворачивается ко мне. — О, надо же, я должен был узнать хоть что-то хорошее в шесть часов утра, — шучу я, чтобы вернуть ее губам улыбку, и у меня это получается. — Мне надо тебе кое-что сказать, — скороговоркой произносит Ана. — Здесь? — удивляюсь я, обводя взглядом пустой двор, и нас двоих в халатах. Довольно необычная картина — точно не для влюбленных и не для шести часов утра. — Да, — кивает она, — Понимаешь, если я это отложу на потом, то уже не осмелюсь… Мне только нужно, чтобы ты закрыл глаза, — румянец постепенно заливает ее щеки, и она так отчаянно мила и соблазнительна в этот момент, что я даже не думаю сопротивляться. — Договорились, — вытягиваясь по стойке смирно, я выполняю ее просьбу. — Нет, повернись, — она сама разворачивает меня от себя, — Потому что ты обманешь и откроешь глаза. — Ты бы увидела. — Нет, потому что я тоже их закрою, — раздается ее голос возле моего уха. Натянутая струна тревоги начинает мелко подрагивать, где-то в груди: — О чем таком нехорошем ты хочешь мне рассказать? Предчувствие не обманывают. В ее голосе исчезли и намеки на игривость: — Я тоже повернусь, потому что ты все равно меня обманешь, — с упрямством маленького ребенка твердит она. — Какого же ты обо мне мнения? — полушутливо оскорбляюсь я. — Гильермо, — перебивает Ана мое недовольство, — Гильермо, вчера я поняла, что заниматься любовью это чудесно… — Давно пора, — фыркаю я. — Гильермо, пожалуйста, не перебивай! — я готов поклясться, что она топает ножкой, словно сердитая малышка, — Иначе мне будет стыдно. — Хорошо, только позволь сказать, что в разговоре о любви нет ничего постыдного. — Я знаю. Знаю…, но раньше, когда я была маленькой, — в ее голосе появляются нотки боли, — Я всегда слышала…почти всегда видела их вдвоем, в комнате. Мне казалось, что маме больно, поэтому я считала, что это — самое худшее, что только бывает в жизни женщины.       Я замираю. Ана никогда не говорила о прошлом и о своей пережитой боли. Все, что я знал о том, что она прошла, мне рассказали другие. И вот теперь она сама открывается передо мной. Дети не должны сталкиваться с этой стороной жизни, они просто не готовы. — А потом, — ее голос превращается в шепот, — Потом был тот случай с моим отчимом.       Я открываю глаза, и мои ладони непроизвольно сжимаются в кулаки. Если бы передо мной стоял этот мерзавец, они бы точно сейчас пошли в дело. Я оборачиваюсь и смотрю в ее лицо. Ана права, я обманщик, но мне необходимо увидеть ее. Видеть, как она этим своим признанием избавляется от последних призраков прошлого, что мучали ее так долго, от пут, что сковывали ее, от страхов, что не давали дышать, от слез, от жестокости, от боли. — И знаешь, Гильермо, только теперь я поняла, что заниматься любовью — это самое прекрасное, что есть на свете.       Мне хочется обнять ее, мою сильную, смелую девочку. Оградить от всего мира, от прошлого, от боли, но я боюсь нарушить эту минуту освобождения. Я боюсь помешать её исповеди. — Гильермо, а это очень плохо, если я скажу, что мне понравилось заниматься любовью с тобой? — наивный вопрос, который мог прийти в голову только Ане. Все-таки, она очень долго провела времени при монастыре. — Нет, — отвечаю я. И услышав мой голос над собой, она снова взвизгивает от испуга и широко распахивает глаза. — Нет, это не плохо. Только не кричи. Ты всех разбудишь. Сейчас шесть утра, — шутливо отчитываю я ее. Был бы я на месте остальных гостей этого отеля, давно бы, как минимум, опрокинул на нас ведро холодной воды за весь тот шум, что мы подняли в такую рань. — Я сказала об этом первая, — смеется Ана, а я, не выдерживая, обхватываю ее лицо ладонями и срываю долгожданный поцелуй. — Мне нравятся люди с чувством юмора, но только не в шесть часов утра, — отрываясь от ее губ, говорю я. Ана сама тянется за следующим, обнимая меня. — Я люблю тебя…люблю…люблю, — это слово срывается с ее губ между поцелуями, которыми она покрывает мое лицо.       Я прижимаю ее крепче к себе, но ощущаю, что кровь уже забурлила, и мне становится мало этих невинных ласк, да и ее пульс бьется неровно под моей ладонью — всё говорит само за себя. — По-моему, это уже не поможет? — улыбаюсь я ей. Ана смущается, закусывая губу. Милая, милая девочка, что же ты со мной делаешь? — Идем в комнату, скандалистка, — и я тяну ее за руку. Она прижимается к моему плечу, не отступая ни на шаг. — Гильермо, по-твоему, еще очень рано для любви? Обнимаю ее крепче, обхватывая кольцом своих рук. — Я же говорил, что любовь и время на одной частоте, — Ана поднимает на меня взгляд, и я снова не выдерживаю и целую её, страстно, так что дыхание сбивается, и она отвечает мне со всем пылом, что только заложен в ней. Моя страстная девочка, — Поэтому у любви не бывает расписаний, — заканчиваю я, ускоряя шаг.       У любви нет расписаний, но мы не вечны. Нам дан временной отрезок, и, да, мы можем его сократить, но увеличить — увы, никак. У нас тоже нет расписаний, как и у любви, мы не думаем каждую секунду лишь о том, что в конце концов не успеем…но когда приходишь к осознанию этой истины, всё становится каким-то слишком понятным: и вечное, и краткое. Да, у любви нет расписаний, у любви нет смерти, у любви нет конца — нет понятий, которых мы так сильно боимся. Любовь бесстрашна. Тогда, может, только с ней станем бесстрашными и мы? Если только время когда-нибудь уступит нам, а метроном остановит свой бег. Если только когда-нибудь мы перестанем терять друг друга.