Портрет Северуса Снейпа

– Вы с таким трудом добились этого, Поттер, – его голос всё ещё отдаёт своеобразной жёсткостью, несмотря на то, что произошло. Казалось бы, что черты Северуса Снейпа, бывшего профессора достопочтимой Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс, заострились сильнее, кожа стала землистого цвета, а глаза сильно запали в глазницы, но так лишь казалось на первый взгляд. Всё оставалось прежним: нос, который в своё время послужил причиной ни одной шутки, всё ещё оставался крючковатым, чёрная мантия, застёгнутая почти до горла, всё ещё делала Северуса схожим с летучей мышью, плохой характер... всё ещё был с ним, как бы не хотелось обратного. – Позвольте поинтересоваться, зачем оно вам надо? Рама отливала янтарём. Поттер мог бы сказать, что багетная мастерская постаралась на славу, когда оформляла полотно, ибо под пальцами приятно покалывало от обилия завитушек и выступов, а с цветом кожи невероятно играло бликами чистое золото. Поттер мог бы сказать так, если бы во всём этом не принимала непосредственного участия древняя и сложная магия, возрастом такая же древняя, как сам огромный и величественный замок Хогвартс. Портрет был великолепным. Проработка кабинета, в котором Северусу Снейпу доведётся провести остаток жизни вечности, была выше всяких похвал. Яркой обивкой богатая софа, мягко контрастируя с тёмным цветом стен, стояла одним боком почти вплотную к книжному шкафу с огромным количеством талмудов и маленьких бульварных романчиков, один взгляд на которые заставлял смеяться без остановки от курьёзности: Северус Снейп и бульварные романы. У противоположной стены, где располагалось огромное окно, за которым несколькими штрихами угадывалось безмятежное небо, так же стоял рабочий стол, заваленный кипой свитков, с несколькими чернильницами с гусиными перьями, одна из которых даже умудрилась быть перевёрнутой и выпускала из своих объятий лужицу тёмных чернил. Дорогой и аристократичный на первый взгляд стул, был отодвинут от стола, и создавалось ощущение, что Снейпа оторвали от дел и он в спешке, разъярённый и из-за этого резкий, перевернул чернильницу и почти что отшвырнул из-под себя стул. Но портрет скорее был тих и задумчив, хотя и изображённый на нём профессор хотел казаться совсем другим. Портрет Северуса Снейпа. Гарри тяжело вздохнул, устало потирая переносицу и совсем не замечая очков. Те сбились и теперь сидели немного криво, сбивая чёткость зрения, что сам Поттер заметил лишь через несколько долгих секунд и спешно поправил кончиком указательного пальца оправу: – Справедливость, сэр. – И только ради справедливости, – глаза Северуса, казалось, мерцали ехидством, как и его скрипучий голос, – вы почти два месяца, я повторюсь, два месяца, едва ли не ежедневно обивали пороги Министерства магии, только чтобы мой портрет висел в кабинете почтенного директора Хогвартс и приносил ей невероятную радость? Макгонагалл была столь добра, что не выражала никакого неудовольствия, когда Гарри заикнулся около полугода назад о том, что бывший профессор Зельеварения достоин иметь свой портрет, который будет висеть в её, Минервы, кабинете. Тогда это промелькнуло даже не в виде утверждения («Его портрет будет висеть в вашем кабинете!»), а вроде такого немного неуверенного вопроса-размышления. Но бывший декан Гриффиндор, а ныне директор школы Чародейства и Волшебства, поддержала его идею, хотя никогда не питала к Северусу никаких тёплых чувств, что даже после Последней Битвы её отношение к нему не особо изменилось. Всё-таки смерть Дамблдора от руки Северуса, его верного соратника и почти что друга, очень сильно задела эту стойкую и чуткую женщину. Но Гарри она ничего не говорила, и тот был искренне благодарен ей за это. Битва изменила его. Буквально открыла глаза на многие вещи, которые раньше были замылены его взгляду. Поэтому сейчас, стоя спустя почти восемь месяцев в бывшем кабинете профессора Дамблдора (честно говоря, прошло лишь семь с половиной, ведь сейчас почти сочельник), Гарри не мог собрать себя по кусочкам, чтобы без вспыхивающих воспоминаний смотреть хотя бы на омут памяти, чашу с резными рунами и символами по краям, или на место, где когда-то сидел на своей жёрдочке Фоукс. Или на портрет Дамблдора, который озорно щурил свои глаза, явственно уплетая очередную лимонную дольку и прислушиваясь к чужому разговору. Гарри не знает, если честно, зачем ему понадобилось это. Он уговаривал себя простым словом «справедливость», которой в жизни профессора зельеварения было до чёртиков мало, что тот достоин её хотя бы после смерти. Но Минерва лишь понимающе улыбалась, немного выводя из себя такой сильной схожестью с Альбусом (Мерлин, это что, какое-то проклятие на директорской должности?), когда выходила из собственного кабинета, оставляя мальчишку наедине с портретом когда-то ненавистного ему человека. – Да, сэр, только ради справедливости, – не заставляйте меня говорить это вслух, умоляю. На Гарри тёплая мантия, которую он развязал пару минут назад, так как в кабинете невероятно жарко. Снейп, наверное, хотел сделать то же самое, но Гарри задался вопросом о том, а чувствуют ли температуру волшебные портреты? – Профессор, у вас сейчас чернила испортят красивый ковёр. Гарри старается не смотреть на бывшего профессора. Ему всё ещё неловко, хотя тет-а-тет он уже давно разобрался со всеми своими мыслями и чувствами. Северус задрал нос выше, хотя, казалось бы, куда ещё, но прошествовал к своему рабочему столу и лёгким взмахом палочки убрал весь бардак, который сам же и устроил несколькими минутами ранее. Он потёр тыльной стороной ладони лоб, смахнув с него несколько прядей, которым вздумалось упасть на него, и задумчиво посмотрел на своего ученика. Бывшего?.. Глаза Лили всё ещё имели насыщенный зелёный цвет, но в них отсутствовала искорка, смысл жизни. Парень весь будто приобрёл пару лишних лет к возрасту: всё-таки смерть и тяжёлое испытание, последовавшее за ней, не могли никого оставить равнодушным и неизменным. И это хорошо ещё, что парень не закончил так, как сам Северус – развеваясь прахом где-то над морем. Спина его уже не была такой прямой как прежде: неподъёмный груз из ответственности за весь магический мир, титул победителя Лорда, долгое время в бегах и изгнании, бремя обычной, спокойной жизни, согнули парня ближе к земле, сделали более приземленным, более задумчивым и рассудительным. Теперь он чаще молчал, чем говорил, взвешивая слова и их ценность, прежде чем сделать что-либо, три сотни раз думал. Но это не помешало ему ввести в небольшой ступор Снейпа следующим вопросом: – Вы её правда так сильно любили? – голос его почти что дрожал, а если и нет, то был переполнен долго сдерживаемыми чувствами и какой–то обречённостью. – Она – весь мой мир, Поттер. – Северус как-то весь потерял всю свою напускную злобу и серьёзность, облокотился на спинку стула, так же отводя от её сына взгляд. – Всегда. За окном посерело, маленькими росчерками были нанесены едва видные капли дождя. Его щёки оставались сухими. – Почему, профессор?.. – этот вопрос содержал всю боль, какую только пришлось вынести парню за свою не очень долгую, но очень обильную событиями жизнь. Северус искренне испугался за парня, что он сейчас сломается окончательно, прямо здесь, в этом глупом кабинете, в углу которого старая глупая кошка установила магическую ёлку с непрерывно идущим снегом в честь приближающегося праздника. Здесь, в этом замке, который был причиной и местом многих слёз и печали в его жизни. Здесь, перед его портретом, с ветхой мантией в руках и в глупом свитере с Санта-Клаусом. Северусу захотелось тоже вопрошать, с такими же интонациями, с такой же ломкостью в голосе, за что это всё ему. – С наступающим праздником, Гарри, – профессор окинул кабинет директора последним взглядом и сел на софу, взяв с боковушки оставленную там ранее книгу. Он знал, что его фраза прекратит почти что начавшуюся истерику у мальчишки в несколько секунд, и тот поднимет на него свой удивлённый взгляд и внимательно вглядится в его нарисованные черты сквозь призму всех своих знаний и его, Северуса, воспоминаний. Голос был тих, но твёрд, как скала, в недрах которой Том Реддл когда-то спрятал таинственный медальон: – С праздником, профессор. В его взгляде не прибавилось искр или заметного стимула встать завтрашним утром и утром последующим, но что-то неуловимо изменилось. Северус знал, что неугомонный мальчишка, сейчас почти сразу выскочивший из кабинета, вероятно понёсшийся к своей семье, к рыжей девчонке Уизли, вернётся сюда. К нему. Профессор Дамблдор, всё ещё щурясь, внимательно проводил своего любимого ученика взглядом. И позвал Северуса: – Лимонную дольку, профессор Снейп? Гарри...