художник от слова худо

       Глеб всегда очень хорошо рисовал.        В детстве и подростковом возрасте его брали на различные конкурсы, которые были связаны с изображением людей в своих рисунках. Лица всегда были разные, каждый портрет не был похож на другой. Даже покрас отличался. Он рисовал отлично и девушек, и парней, но откуда у него такое умение? Никто не знает, но рисовать его не учили. Он маленький самоучка.        Его перестали брать на конкурсы и показы портретов, когда ему исполнилось семнадцать. Во-первых, он уже слишком взрослый и выпускается из школы, а во-вторых… Теперь в его портретах не было изюминки. Все лица стали одинаковые, как на подбор, а там нужна оригинальность. Даже на уроках изобразительного искусства, когда ему надо было рисовать девушку, он рисовал черты лица парня. Да что там говорить, когда он пытался что-то срисовать, рука сама выводила чьи-то мягкие черты.        Но сейчас ему уже двадцать один, и, казалось, все его связи с рисованием порваны. Он лидер музыкального объединения «Dead dynasty» и занимается музыкой. У него фанаты по всему миру и альбом скоро, но он вспоминает то лицо, которое выводил на листах бумаги. Расслабленное, молодое, но мужское. Почему так произошло? Кто его знает, но бабушка ему рассказывала, что в мире у каждого есть соулмейт — родственная душа, та, с которой ты будешь всю оставшуюся жизнь. У всех проявление этого разное: у кого-то имя на части тела, у кого-то есть точно такая же тату, как у твоей родственной души, а у третьих вообще оскорбления в свой адрес его соулмейтом остаётся незаживающими ранами на запястьях. Может, у него это появляется так? Это лицо его родственной души? Глеб был убеждён, что это бред, но только до недавних пор.        Он встретил его. Их познакомил общий друг, протащив в гримёрку к Глебу после концерта. Они сразу нашли общий язык, а через время подружились. Один раз, разговорившись про таланты, Глеб упомянул то, что хорошо рисовал, на что Слава попросил его показать. Глеб выдвинул ящичек и достал целую толстую папку с рисунками. Друг внимательно рассматривал его труды, замечая, что последние работы были несколько однотипны. — Стой, стой, стой. Подними голову, — внезапно говорит Голубин, замечая один лист, который ему очень был нужен. Он посмотрел сначала на изображение, потом на Славу, потом снова на лист. — Слушай, я в свои семнадцать рисовал кого-то, ну очень похожего на тебя. Примечательно, но я тогда не видел таких, как ты… — Глебас, ты, походу, ясновидящий, — шутливо предполагает он, хлопает его по плечу и рассматривает дальше. Ближе к ночи, Слава, желая скорее попасть домой, ушёл, оставив Глеба наедине с мыслями.        Внезапно для себя, Глеб, хоть и не очень этого хотя, вновь взялся за карандаш. Он представлял лицо какой-нибудь девушки, может, его родственной души и принялся выводить линии. Сначала дело шло хорошо: наброски получались такими, как он и представлял, но потом, когда он взял в руки чёрный карандаш, всё пошло не так. Рука сама выводила надоевшие черты лица. Может, он и растерял всё своё умение, но лицо оставалось таким же, как и тогда, три с половиной года назад. Славино. Немного подумав, Глеб решил потом поговорить с ним. ••• — Глеб, три часа дня, я спал… Вот чего тебе надо? — сказал Слава, сонно потирая глаза. Они вновь сидели у Глеба в квартире и с алкоголем. Ему пришлось ехать в забитом автобусе до центра, а потом пешком добраться до него. Жуть. — Лёг бы раньше, то не был бы таким помятым. Ладно, не суть. Ты нашёл своего соулмейта? — Нет ещё... зачем тебе? — Надо. Как у тебя проявляется? — озабоченно расспрашивает его Голубин, не отвечая на заданный в ответ вопрос. — Имя на запястье... Бля, Глеб, нахуя оно тебе надо? — Покажешь, если оно будет? •••        Коротая время до нужной ему новости, Глеб снова начал рисовать. Он перешёл на пейзажи и, вроде, у него получается, но только его просят нарисовать портрет, то снова рука выводит ненужные ему черты. Если хочешь нарисовать другое, то, будь добр — выводить дрожащей рукой, тебе никто не мешает. Такие линии кривые, с углами, поэтому приходится мириться.        Слава стал более нервным за последнее время. Он стал прятать запястья, а сам стал реже видеться с Голубиным, как бы тот его не упрашивал. Но один раз он согласился. Преодолев весь путь, первым, что сделал Слава, было то, что он скрыл кисти рук. Медленный заходя в квартиру, он увидел готовящего замученного Глеба. Может, он не спал несколько суток, поэтому он такой… замедленный. — Привет, Слав, — он подходит к нему, чуть приобнимает, ожидая какой-нибудь реакции в ответ. Следом, он как бы случайно попытался закатить у Славы рукава, уже как фанатик, сходящий с ума по его запястьям. — Глеб, может не надо? — заметив его приподнятую бровь, сразу же добавил. — Я сам… — он нехотя приподнимает рукава и на предплечьях чёрными красивыми буквами выведено «Глеб Голубин». — Я не сомневался… малыш, — Голубин засмеялся, а за ним и Михайлов.