Запоздалая жалость

Аомине отступил на полшага назад. - Я приехал сразу же, как увидел то интервью, - начал он, чувствуя необходимость объясниться. – Я опоздал на год, но… Послушай, если бы ты только сказал мне раньше… Кисэ стоял, положив руки ему на плечи, и смотрел на старого друга будто бы издалека, улыбаясь чуть удивленно и уже даже немного испуганно. Пальцами он ласково, до боли нежно поглаживал смуглую шею, краем глаза любуясь контрастом цвета кожи и чувствуя, несомненно, дикий, но стабильный ритм ударов сердца… С одной фразы он не мог понять, что происходит, но тут Аомине, не сообразивший, что пора остановиться, перехватил его ладони и накрыл своими, прижимая крепче – решил разъяснить раз и навсегда. - Я люблю тебя, - на одном дыхании выпалил он, отчаянно ища отклик в светло-карих глазах. И ошибся. Кисэ дернулся, пытаясь вырваться. Ошарашенный Аомине, ожидавший чего угодно, но только не отпора, разжал руки… И, опустив их по швам, замерев, как вкопанный, наблюдал за тем, как с лица его возлюбленного пропадает улыбка. Рёта закрыл рот рукой и согнулся, медленно опускаясь на темно-синюю, гладко отполированную плитку лестничной площадки. А потом со всей силы, не жалея себя, ударил рукой о дверной косяк – и треснуло стекло часов, в которых Дайки с трудом признал свой давнишний подарок. «Что такое? Я поспешил? Опоздал?» - удивился он. В тот же миг в глазах зарябило, заискрилось; вся жизнь в нескольких картинках застыла в сознании, словно он в кинотеатре, прикованный к месту, смотрит фильм про свою неудачную судьбу – как наблюдатель, а не как участник. От него ведь никогда и ничего не зависело. Глупо было думать иначе. - Дайки, ты… Ты любишь меня, Дайки? – голос Кисэ звучал жалобно и дрожал, а потом и вовсе сорвался, превратив вопрос в натянутое полуутверждение. Аомине тоже захотел закрыть рот рукой, как и Кисэ, но не смог пошевелиться. Сердце, еще недавно такое горячее, остыло, превратившись в бесчувственный и холодный шмат мяса. Оно теперь не трепетало, а всего лишь гоняло кровь, чтобы он жил – а он жил и девять лет заблуждался. В чем же тогда смысл этой гребаной жизни? - Ты не пускаешь меня, - с упрямым отчаяньем констатировал он, надеясь, однако, что не все еще потеряно. – Кто у тебя? Да, не все потеряно… Еще терять и терять. За сотую долю секунды Аомине тысячу раз проклял себя за упертость и за то, что дошел до такой ситуации, а не сдался; проклял Имаёши, не захотевшего остановить, не сумевшего спасти, уберечь, подарить счастье; проклял, наконец, Кисэ – единственного человека, который этого на самом деле заслуживал. - Шинтаро, - шепотом, почти беззвучно произнес Рёта. Аомине не слышал, но глядел на него сверху вниз и успел заметить, как шевелятся губы. - Шинтаро, - так же тихо повторил он. А стоило ли вообще спрашивать? - Ты всегда был моим лучшим другом, - начал оправдываться молодой человек, но потом резко прервался. – Дайки… Сколько? У него будто бы память отшибло – и правда, сколько? Сколько лет он любил Рёту, который все это время любил Шинтаро? Аомине попятился, вытянул дрожащие руки, сжатые в кулаках, перед собой, и начал считать. - Девять, - хохотнул он, отгибая палец – и глупо улыбнулся, увидев, как Кисэ заходится в рыданиях. - Я признался тебе в любви, а ты плачешь. Я признался тебе в любви, сукин ты сын, а у тебя Мидорима. Кисэ протянул ему руку, тщетно силясь что-нибудь сказать – и выглядело это по-настоящему жалко. Дайки тоже так решил. - Ты жалок, Рёта, ты просто убог. – Эту бледную, несмелую руку он перехватил, вцепившись в нее, как цепляется бойцовская собака – и захотел сломать. Дернул, впиваясь ногтями в кожу, вывернул, сжимая пальцы… Но почему-то сразу ослабил хватку, побоявшись. - Прости меня, прости, я не знал, - Кисэ повторял одно и то же. – Я не виноват! Его такого Аомине видел впервые. Опустившись на одно колено рядом, прижав покрасневшую ладонь к своим губам, он во все глаза смотрел, как по щекам Кисэ текут слезы. - Прости, прости, прости, прости… Я – тот, кому нужно утешение. Я – тот, кто должен плакать, но никак не ты, - отрешенно думал он, но молчал. Рёта дрожал, будто бы его било током, весь зарёванный и уже ни капли не красивый, жмурился, кусал губы, морщился – и Аомине стало противно. Он оттолкнул его резко, грубо и, вскочив, развернулся. Противно. Ведь он снова, как и в тот вечер, когда они пили, увидел то, что видеть был не должен. - Ты сломал мою жизнь, Рёта, - Дайки с испугом осознал, что губы не слушаются. – Я тебя ненавижу. Чтоб ты сдох, ублюдок. Напряженную спину обдало холодом. Он услышал, как Кисэ что-то крикнул, прося его остаться, но времени не было – нужно было скорее бежать. Вниз, перескакивая через ступени, спотыкаясь и молясь только об одном… Только бы не упасть. Только не упади, Аомине… Только не упади еще ниже, чем ты упал только что. Он прождал несколько минут, надеясь, что Рёта побежит за ним, остановит, вернет – но он не бежал. Прижавшись к кирпичной стене, Дайки смотрел куда-то в пустоту – перед ним вроде бы находилась стоянка, да только он ее не видел. Не видел ничего вокруг. А как же счастливый конец? - спросил он сам себя, но тут же вспомнил, что на этот счет говорил Шоичи: «ты не герой манги, так какого черта все должно быть, как в сказке?» С его правотой нельзя было спорить с пеной у рта. Это было одной из тысячи роковых ошибок, которые Дайки совершил из-за своей непроходимой тупости. - Ты не герой манги… Но первая любовь – это навсегда. Все слова, произнесенные вслух, казались очень глупыми, но он не мог не обращаться себе. Нужно было ответить на вопросы, коих скопилось огромное количество – и разве существовал другой, более удобный способ? - Это тебе, Дай-чи, стоит сдохнуть. Все сразу встало на свои места. Вспомнилась каждая улыбка, адресованная не ему, каждая вскользь брошенная шутка… Вспомнилось выражение глаз Кисэ, когда они вгрызались друг другу в губы. Отчаянные, сошедшие с ума от безнадежной любви, но такие искренние в этом своем порыве… Разве кто-то из них был виноват в тот вечер? Нет. Аомине точно знал, что не разлюбит никогда. - Сдохни, Дай-чи. Ты испортил мне жизнь, признавшись в своей чертовой любви. От холодного ветра было зябко. Неизбежность тоже не грела… Не хватало только дождя. Как чувствуешь себя, когда человек, которого ты считаешь лучшим другом, признается тебе в любви? Всяко лучше, чем когда тебе отказывает тот единственный, кого ты любишь всю свою жизнь. - Сдохни, Дай-чи. Сдохни в муках. Руки не слушались, но он все-таки выудил из кармана телефон. Не зная, что делать, он решил сжечь все мосты. Номер Шоичи стоял на первой цифре быстрого набора, но Аомине упрямо прописал его вручную, по памяти – и, выждав несколько длинных гудков, улыбнулся. - Шоичи. – Прямо начал он, подняв голову к небу. Вновь голубое и облачное, оно и в тысячу раз не слепило так сильно, как собственные полузастывшие слезы. - Шо, я встретился с Рётой. Помнишь, ты говорил, что у меня ничего не выйдет? Ты ошибался… Рёта любит меня. Это звучало так сладко, что самому хотелось поверить – жаль, что не в этот раз, жаль, что, в общем-то, и не в следующий. Знаете, кто король неудачников этого мира? Аомине знал наверняка. Он – человек, опоздавший не на год, а навсегда. - Я вернусь через пару дней. Будь добр, свали куда-нибудь до этого времени. Дайки помолчал, ожидая, что Имаёши что-нибудь скажет… Но он не сказал. - Спасибо за все, Шо. И прощай. Нажав на кнопку отбоя, размахнувшись, Аомине бросил телефон подальше. Донесся громкий, надрывный вой сигнализации, из нескольких окон уже высунулись люди, чтобы узнать, что произошло – но не происходило ничего. Дайки просто кричал, пытаясь переорать звуки сирены. - Не нужна мне твоя запоздалая жалость! Согнувшись, закрыв лицо руками, он заплакал.

Помоги мне тебя разлюбить - Согреши, надругайся над чувством И потоки негоднейшей лжи Назови чудотворным искусством. Позабавь меня низостью слов, Удиви меня пылом суждений; И заставь,несмотря ни на что, Закипеть в моем сердце презренье, Чтобы я, отвернувшись, молчал, Или я, улыбаясь с насмешкой, Без сомнений глядел на тебя, Без сомнений глядел - и не мешкал, Выражая строптивую мысль, Что пришлась бы тебе не по вкусу... Я не вижу в страданиях смысл, Я не в силах все просто разрушить. Не смогу до конца позабыть, Не способен все так и оставить; Я ведь точно не создан любить, И любовь эта душу мне травит. Как теперь мне общаться с тобой? Как теперь мне общаться с другими? Если б я был не я, а другой... Если б мы были оба другие... Я почти ненавижу себя - Оплошай, растоптав мою слабость, И скажи, грязных слов не тая, Почему эта боль словно сладость, Для чего ты так зверски силен И зачем твои губы в улыбке; Не чаруй меня - я изможден, Я и так совершаю ошибки, Я и так разрушаю себя, Постепенно, безудержно, глупо... Ты ответь: отчего, не любя, Неизменно приводишь ты в ступор, Выразительно глядя в глаза? Ничего ведь уже не случится. Я не плачу, но щеки в слезах - Каждый раз, как пытаюсь напиться. Проклиная тебя, я кричу, Вспоминая тебя - сожалею, Как я слаб..! Мне едва по плечу Претворить ту мечту, что лелею - Получить тебя - силой иль нет, Целовать тебя - грубо и страстно; Я стерпел бы любой твой ответ, Если б знал, что люблю не напрасно.

Конец.

П/а: Пожалуйста, те, кто дочитал все это до конца, оставьте хотя бы слово. Эта работа была для меня очень важной. Спасибо.