Лунная пыль

Короткий стон, омерзительный смрад грязных тряпок, шипение пронзаемой плоти — Энакин потерял счет убитым им тускенам. Пелена ярости и боли застилала глаза, все что он мог видеть, это отблеск собственного светового меча, призванного в этот раз не для защиты, а ради убийства. Жизнь за жизнь, кровь за кровь — не ваш ли это девиз, господа песчаные люди? Шми Скайуокер умерла, ее больше нет, ее замученное тело устало бороться и сдалось в объятия смерти на руках у своего сына. Энакин убивал тускенов, но видел лишь бессильно повисшую голову матери. Он видел ту картину, которая навеки отпечаталась на внутренней стороне его век. Он знал, что на много миль вокруг не было ни одной живой души, а потому обессиленный вскрик и следующий за ним тихий стон, переходящий в странно мелодичный смех, который никак не мог издать бьющийся в агонии тускенский выродок, скорее всего, ему просто померещились. И все же было в этом что-то смутно узнаваемое, что-то заставившее Энакина замереть, не доведя свою месть до конца. Он прислушался, напряженно вглядываясь в сумрачную даль, но не видел ничего, только слышал. Горстка оставшихся в живых тускенов с тихим, наполненным ужасом поскуливанием убралась прочь, оставив свой разбитый и уничтоженный лагерь на милость Смерти с синей рукой, как позже прозовут песчаные жители Энакина. Впрочем, об этом он никогда не узнает. Наваждение, вызванное болью от утраты матери, спало, и губы шевельнулись: — Оби-Ван… R2-D2 уже ждал его с посланием от мастера, попискивая от возбуждения. Пока Ларсы были заняты похоронами, Энакин вместе с Падме напряженно вглядывался в жуткого качества голограмму Оби-Ван, настороженной и все время оглядывающейся, но, по крайней мере, целой и невредимой. Когда ее настигли дроидеки, выбившие в конце концов из ее руки световой меч, которым она до сей секунды успешно отражала их атаки, Падме сжала губы в тонкую полоску и отвела взгляд. Смотреть на то, как Оби-Ван выворачивают руки, заковывают в энергетические наручники и тащат куда-то прочь от ее корабля, подстегивая устрашающе гудящими электрокнутами, и впрямь было больно. Но Энакин упрямо досмотрел голозапись до конца. В голове вертелось только одно слово, названное Оби-Ван. Джеонозис. — Нужно дождаться подкрепления, — проговорила Падме, видя, как Энакин усаживается за штурвал и отдает астромеханику указания брать курс на Джеонозис. — Пока Оби-Ван дождется его, ее убьют. Я сам спасу ее, тем более тут лететь меньше парсека. — Эни, ты не можешь лететь в таком состоянии. Не хочешь поговорить о том, что произошло в.? — Моя мать мертва, — глухо прорычал он. — Я наказал всех, кто повинен в этом. Поверь, я прекрасно контролирую свои эмоции. Если Оби-Ван убьют или хотя бы причинят ей вред, вот тогда я за себя не ручаюсь. — Ты меня пугаешь, — призналась Падме, кусающая губы. — В любом случае я лечу с тобой. — Простите, сенатор, но это не увеселительная прогулка, — раздельно выговорил Энакин, теряя терпение. Как же Падме не понимает, что загоняет себя в ловушку, что пытались устроить ей враги, сама?! — Я знаю, господин джедай, — холодно отрезала она, правда, в ее голосе почти сразу же появился задор, как будто она хотела его поддразнить. — А это — мой корабль. И если меня не будет на его борту, я заявлю об угоне. Энакин позволил себе слабую усмешку. В любой другой ситуации он бы непременно оценил рвение сенатора и ее заботу о нем, возможно, даже позволил бы себе проявить желание сделать ей предложение прямо в эту вот самую минуту, глядя, как уверенно она щелкает тумблерами и сосредоточенно пристегивается, вглядываясь в бескрайнюю пустыню и думая о чем-то, ведомом лишь ей одной. Скорее всего, о заказчиках собственного убийства, с которыми они наверняка встретятся, если не передумают и доверят жизнь Оби-Ван неизвестно когда раскачающемуся Ордену. Об этом, разумеется, и речи быть не могло. Любая секунда промедления могла стать последней для Оби-Ван. Все это происходило будто не с Энакином. Ему казалось, что кто-то попросту включил перемотку некоторых событий его жизни, остановившись лишь на моменте, где он увидел Оби-Ван. Его, словно издеваясь, швырнули к ней в камеру, чтобы они успели «попрощаться». Энакину не зря никогда не нравились пустынные планеты, от полюса до полюса засыпанные песком. От них ничего хорошего ждать не приходилось. Оби-Ван выглядела не так плохо, как он успел нафантазировать, разве что туника на ее спине была изорвана в клочья, сквозь которые проглядывались кровоточащие рубцы. Ее запястья были закованы в кандалы, слишком огромные для ее тонких изящных рук. Энакин, чьи руки даже не посчитали нужным элементарно связать, попытался воздействовать на кандалы Силой, но потерпел неудачу. Оби-Ван молча наблюдала за его потугами, и лишь когда он досадливо зашипел и отвернулся, подала голос: — Не могу сказать, что рада тебя видеть. Я попалась донельзя глупо, а ты — еще хуже. — Знаю, простите, — Энакин шмыгнул носом и взял ладони Оби-Ван в свои. Смотреть ей в глаза почему-то не получалось, хотя очень хотелось. — Мы самонадеянно решили, что поможем вам до прибытия магистра Винду. — Мы? — брови мастера изогнулись, и Энакин сглотнул, приготовившись к худшему. — Только не говори, что ты притащил за собой и сенатора Амидалу. Говорить Энакину и не пришлось — дверь их камеры распахнулась, и внутрь впихнули упрямо протестующую Падме. Граф Дуку, который не пожелал тратить свое время на Энакина, устроил допрос только сенатора. Самоуверенности у Падме было еще больше, чем у Энакина, и последнее, что он слышал, когда его волокли из зала аудиенций, была пламенная речь Амидалы о дипломатической неприкосновенности. По крайней мере, с Падме обошлись немного вежливее, чем с Энакином, и уж точно, к счастью, не стали пытать, как Оби-Ван. — Конфедерация Независимых Систем! — выплюнула Падме, гневно убирая с лица выбившиеся из прически волосы. — Ни одна здравомыслящая система не присоединится к ним после того, как они показательно казнят сенатора и двух джедаев! — В Конфедерацию уже входит не меньше дюжины влиятельных систем, — покачала головой Оби-Ван. — Торговая Федерация, Банковский клан… — Я сказала, здравомыслящих, — отрезала Падме и тяжело вздохнула. — Ну и какие теперь у нас шансы, что Совет джедаев придет на помощь до того, как нам отрубят головы? — До того, как вы без приглашения приземлились на земле сепаратистов, они были весьма оптимистичными, — заметила Оби-Ван не без упрека. Падме закусила губу и промолчала. В ответ на тихий вопрос, что с Оби-Ван делали, она в своей привычной манере отмахнулась, что с ней все в порядке. Энакина это не убедило. Она была «в порядке» даже когда валялась в грязи и истекала кровью, и так было всегда, сколько он ее помнил. И все же не мог отделаться от ощущения, что в этот раз ее пытали достаточно жестоко, раз он слышал обрывки ее вскриков и стонов в парсеке от нее. Энакин еще раз критически оглядел Оби-Ван с головы до ног, но внешних признаков каких-либо еще повреждений так и не обнаружил. Впрочем, существовали техники пыток, которые не оставляли следов. От этой мысли гнев и ненависть к графу Дуку взыграла в нем с утроенной силой. Ждать пришлось недолго. До последнего Оби-Ван подбадривала сенатора Амидалу байками об их чудесных спасениях во время прошлых миссий, и однажды Падме даже удалось выдавить из себя улыбку. Оби-Ван тоже улыбалась, хотя весь ее вид кричал о том, с каким трудом ей даются самые простые телодвижения и даже элементарное движение лицевых мышц. Энакин сидел на полу, прислонившись спиной к каменной стене и слушая голос своего мастера. Что ж, по крайней мере, они умрут вдвоем, если прогнозы Оби-Ван на спасение окажутся ложными. В смерти как таковой не было ничего романтичного, зачастую она могла быть глупой и даже нелепой. Больше всего Энакина страшила бесполезная кончина. И сейчас все верно указывало на то, что именно таким его конец и будет. Он не успел помочь своей матери, да и мастеру Оби-Ван своим появлением только навредил, а теперь еще и Падме умрет из-за его чрезмерной самонадеянности. Их выволокли из камеры, но Падме все же успела вцепиться ему в руку, и в ободрение Энакин несильно сжал ее ладонь. Конвоирующие их джеонозийцы не возражали, а только позабавились и предоставили им одну повозку на двоих. — Я не знаю, что для нас приготовили эти существа, но постараюсь защищать тебя до последнего, — Энакину было невыносимо жаль, что вместе с ним ко дну пошла и Падме. Она заслуживала большего в этой жизни. Они обе. — Смерти я не боюсь. Я была готова к ней еще в тот миг, как меня провозгласили королевой. Повозка с Оби-Ван уже укатила на арену, откуда слышались крики и аплодисменты. На Энакина и Падме еще наносили последний лоск перед тем, как продемонстрировать почтенной публике. Отсутствие Оби-Ван словно вдохновило Падме на откровенность, к которой Энакин оказался не готов. — С той минуты, как ты снова вошел в мою жизнь, гибель словно держит меня за руку. И в этом есть моя вина. — О чем ты говоришь? — нахмурился Энакин. То, что он поначалу принял за упрек, теперь все больше походило на признание в каких-то чувствах. — Я люблю тебя, Эни. О, так вот что при этом чувствовала Оби-Ван. Ненужное признание било и оставляло после себя давящее чувство вины — за то, что не можешь ответить ничего кроме «мне жаль, что так вышло, я этого не хотел». Падме явно ждала от него хоть какого-то ответа, ее глаза мерцали невыплаканными слезами, и Энакин понял, что не сможет разбить ей сердце перед самой смертью. Какая теперь разница, что его собственное, разбитое давным-давно, вот-вот погибнет окончательно, когда не станет Оби-Ван. Он бы предпочел малодушно умереть первым, чтобы не видеть смерти любимой и ждать ее по ту сторону Силы, где уже никто не сможет упрекнуть их в чем-то неправильном. Признание Падме все немного усложнило… впрочем, какая теперь уже была разница. Поэтому самое простое, что он мог в этой ситуации сделать — это наклониться к ее лицу и поцеловать дрожащие губы мирным братским жестом… …Конечно, он не стал бы дарить ей эту надежду, зная наверняка, что им удастся выкарабкаться. Анализируя свои поступки теперь, Энакин пришел к выводу, что в тот день они вообще особым умом не отличались. Все еще ошарашенный смертью матери, что повлекла за собой пьянящую жажду мести, встреча один на один с человеком, промучившим Оби-Ван неизвестно сколько времени и продолжившим свои пытки уже на глазах у него, а он был и не в состоянии хоть что-нибудь сделать, только корчиться от боли вместе с ней, потеря руки и долгий полет обратно на Корусант в состоянии, близком к шоку. Его сразу же погрузили в целебный транс, чтобы унять боль, и, признаться, он бы предпочел остаться в нем навсегда. Дюрасталевый протез, изготовленный в кратчайшие сроки, а потому особым изяществом не отличавшийся, отныне всегда будет с ним, как еще одно, теперь уже наглядное напоминание о собственной глупости и бесполезности. Энакину казалось, что он слышал приглушенный спор двух женских голосов где-то за пределами палаты. Мастер Че поправляла ему подушку и неодобрительно косилась на дверь, вздыхая. Наконец голоса смолкли, и внутрь вошла Оби-Ван, прихрамывая. Выглядела она хорошо, но непривычно. Первым, что бросилось Энакину в глаза, было отсутствие столь лелеемой ею длинной косы. Вместо нее была аккуратная стрижка, самая обычная, далеко не модельная, но даже пружинящиеся при ходьбе, заправленные за уши волосы ничуть не портили Оби-Ван. Теперь она выглядела старше, словно какой-то невидимый груз давил на ее хрупкие, но выносливые плечи. Энакин не знал, что с ней делали на Джеонозисе, пока она была в плену у сепаратистов, но она перенесла это с достоинством и сумела сохранить холодный разум, даже когда в нее полетели молнии ситха. В отличие от Энакина, который снова испытал жгучее желание отомстить, убить, растерзать на куски того, кто причинил его близкому боль. За что и поплатился собственной рукой. Оби-Ван опустилась на табурет рядом с койкой. Энакин, до этого занятый рассматриванием механических суставов, поспешно сунул протез под одеяло. Он боялся встретиться с мастером взглядом, в котором мог прочесть все что угодно, начиная разочарованием и заканчивая жалостью. — Вы подстриглись, — констатировал он и все же не удержался, дрожащей рукой — настоящей — заправив коротенькую, не длиннее десяти сантиметров прядь ей за ухо. Оби-Ван улыбнулась, не отстранилась и не смутилась таким откровенным жестом, возможно, списав его на состояние все еще находящегося под действием обезболивающих Энакина. А может… желудок Скайуокера сделал кульбит, а сердце наоборот замерло. Нет, об этом он точно не будет думать. — Вам очень идет, мастер. — Спасибо, падаван. А вот ты наоборот зарос, а я даже не заметила, когда это случилось, — она провела ладонью по его шевелюре и поморщилась, приложив другую руку к ребрам. Только теперь Энакин заметил, что ее движения были какие-то скованные, лишенные привычной грации и плавности. — Мастер, а вы… — Со мной все хорошо, — она вполне искренне улыбнулась, однако теперь Энакина не покидало ощущение, что даже простое движение лицевыми мышцами далось ей через силу. Энакин покачал головой, подозревая, что рано или поздно Оби-Ван все же загонит себя на больничную койку, если и впредь станет с такой же беспечностью относиться к своему здоровью. От мелких ранений она только отмахивалась, хлещущую фонтаном кровь перематывала обрывком туники и, сцепив зубы от боли, снова шла в бой. Лишь только перелом обеих ног, который она заработала, выпрыгивая из горящего шаттла, заставил Оби-Ван погрузиться в бакта-камеру. Механические пальцы Энакина сжались под одеялом от такой несправедливости. Оби-Ван досталось гораздо больше чем ему, и вместо того чтобы лежать и отдыхать, она сидит теперь у его постели, как у смертельно больного ребенка. — Я не понимаю, почему я все еще здесь, хотя должен быть рядом с вами. Я прекрасно себя чувствую. — Физически ты почти полностью восстановился, но мастер Че констатировала у тебя большое нервное потрясение, и тебе предоставили две недели на реабилитацию, — Оби-Ван смотрела на него в упор, практически не демонстрируя никаких эмоций, что, впрочем, было ее привычным состоянием. Но этот ее взгляд так и кричал о надвигающемся разговоре, и если Энакин не начнет его сам, то будет только хуже. Впрочем, вряд ли Оби-Ван сможет разочароваться в своем ученике еще больше, чем теперь. — Энакин… я не давлю, но ты всегда можешь поговорить со мной, ты ведь знаешь, — мягко произнесла мастер. Неожиданно даже для самого себя Энакин ощетинился и отодвинул руку, которой касались пальцы Оби-Ван. Мастер растерянно сжала их в кулак, а после и вовсе спрятала в объемных рукавах туники. — В прошлый наш разговор по душам я пожалел, что вообще открыл рот, — глухо выдавил Энакин и отвернулся. Горло сжало спазмом. Оби-Ван помолчала, а после он услышал скрип отодвигаемого стула и шорох ее одежды. — Просто имей в виду, что я всегда готова тебя выслушать, хорошо? Он кивнул, не оборачиваясь. Оби-Ван никогда не требовала от него откровенности и не лезла под кожу, он тоже не имел обыкновения копаться в причинах того или иного ее поступка. Так они и сосуществовали друг с другом, на уровне нейтрально настроенных коллег, и обоих это устраивало, но теперь, при попытке хотя бы немного заглянуть другому в душу, чтобы понять, как или чем можно помочь, это выходило обоим боком. Уже у двери она снова замерла, словно только сейчас вспомнила, зачем вообще приходила к нему в палату. — Кстати, тебе в скором времени дадут задание. Сенатор Амидала возвращается на Набу, а ты будешь сопровождать ее. И… Энакин, — по голосу он слышал, что Оби-Ван улыбается. — Постарайся на этот раз доставить сенатора по месту назначения, а не завернуть по пути куда-нибудь еще. Энакин резко повернул голову, но Оби-Ван уже вышла и тихо закрыла за собой дверь. Почему-то возникло очень скверное подозрение, что пока он валялся в отключке, между Падме и Оби-Ван насчет него мог состояться не самый приятный диалог. И если это действительно было так, то Оби-Ван в нем была кошкой, защищающей своего котенка от человека, что пришел на него полюбоваться и неосмотрительно взял на руки. Энакин перевернулся на другой бок. Лучше бы ему подохнуть под испепеляющими молниями графа Дуку, чем пытаться объяснить Падме, что между ними невозможны какие-то еще отношения, кроме дружеских. Что бы ни происходило между ним и Оби-Ван… но Падме не заслуживала быть «запасным вариантом». Они все не заслуживали того, что получили.