This game is endless

Лацканы его пиджака пахнут лавандой и жжёным сахаром. Кайл гладит ладонями суконную алую ткань и вдыхает едва уловимый аромат всевластия и тотальной благосклонности. Ему порой всё ещё кажется, что происходящее вокруг него — сон, приятный и сладостный, но только лишь сон. Слишком странно сложилось абсолютно всё вокруг него, слишком необъясимо и пронзительно-апокалиптично. Кайл не может назвать хотя бы примерную дату, когда умер как обыватель окончательно и бесповоротно, перестав мыслить этими глупыми плоскими категориями, когда его сознание родилось по-настоящему, когда он познал безграничную подлинную свободу мысли и навсегда отрёкся от тяжёлых довесков прошлого таких как семейные традиции, зависимость от мнения посторонних и желание соответствовать общеприятой морали. Кайл не помнит и не хочет помнить ту дату, когда наконец сбросил с себя эти чёртовы ржавые оковы и впервые почувствовал себя счастливым, впервые позволил себе быть собой и откровенно дрожать, наслаждаясь этими крепкими душными объятиями, этими невыносимыми касаниями и осторожными жадными поцелуями. Дождь резал их голые холодные спины, но казалось, что тел касаются языки пламени, не иначе. Эрик был всепоглощающим и безвозвратным. Кайл всегда знал это и держался как можно дальше, чтобы ни в коем случае не дать себе попасть под его магнетическое влияние, хотя всё равно попадал и всякий раз испытывал характерное гнусное удовольствие вперемешку со стыдом. Эрик умел делать практически всё, а деньги из воздуха — и подавно. Кайл ни на секунду не сомневался, что это выльется в формирование собственной силиконовой долины. Ему только до жути хотелось узнать, как это всё выйдет и сложится. И теперь-то уже можно было проявлять всяческий интерес и даже беспардонное любопытство. Кайл не замечал, как мир вокруг менялся, как менялся он сам, отшелушивая от себя ненужные условности и обременительные знакомства, на поверку оказывающиеся бредовым фарсом и кичливым желанием доказать всему миру, что ничем не хуже остальных представителей данного биологического вида. Эрик был незыблемой, нерушимой фигурой — удручающе нестабильной и патологически жаждущей разрушения, но вместе с тем яростно-преданной и одержимо-зависящей от такой никчёмной бесполезной мелочи как он, Кайл, не более чем соперник, не более чем враг, любовник и какой-то совершенно беспричинный ориентир. Кайл не верил, брыкался, жмурился и неизменно плавился воском в желанных объятиях, подставлял свою бледную шею под несдержанные опасные укусы и позволял вырывать волосы клочьями. Изливался рвано и скованно — от одного сокровенного «мой» в самое ухо и считал звёзды на бескрайнем белом потолке. После — принял, изогнулся внутри себя зигзагом и кое-где переломился, но зато выбрался из мутно-целлофановой склизкой оболочки и глубоко вздохнул, стоя рядом со своим пастырем на самом краю крыши. Он жнёт, где не сеял, и собирает, где не рассыпал. Культы всегда росли на одном месте десятками как грибы после дождя. Там где есть слово — есть культ. Там где есть слово несущий — есть культ и паства. Кайл ласково касается тонкими пальцами крепкой шеи под воротником тёмной рубашки и припадает на несколько секунд к округлому кадыку, скрытому толстым слоем жира и кожи. Кровь лжеца и садиста бьётся под этой кожей так же трепетно и торопливо как и под его — белой, усеянной редкими родинками. Разницы нет. А та, что была — выгорела в белый пепел. Кайл чувствует на своих боках его руки — обветренные, в царапинах и ссадинах — и замирает всем своим существом, как и всегда. Картман может его сломать легко, играючи, как уже сломал сотни других людей, но вместо этого облизывает губы, целует жарко и смотрит так, как умеет; как нужно для того, чтобы умереть. Кайл не то чтобы против, он чистый дух, сознание без оболочки и цензоров. — Друзья мои, вот я перед вами. Я говорю с вами. Я такой же как вы. Мне не нужна церковь, мне не нужны пожертвования! Но я не вправе запретить вам благодарить меня материально, ибо Вы иначе не можете, Вы привыкли менять всё на бумагу со знаками! Вы прикованы к ним и к этой планете цепями, а я дарю вам свободу! Вы относительны, а я абсолютен! Поэтому вы пришли ко мне, чтобы я поделился с вами частью своего духа, который давным-давно порвал материю и путешествует куда угодно вне времени и пространства! Эти сотни миров, те, что физики считают потенциально возможными… Я проведу вас туда и вы воочию… Кайл нащупывает ладонью свой член под плотной тканью чёрных брюк и блаженно опускает веки. Медовый голос заполняет и его собственное сознание, но по-другому, по-особому. Кайл вспоминает любую их ночь, — в мотеле или под открытым небом, сущие пустяки — где над ним не «мириады звёзд и потоки космической энергии», а тёмные тягучие глаза. Где его тело почти невесомое и почти не чувствует боли и страха, даже когда на коже появляются крохотные надрезы. Где вместо смазки слюна, кровь и жаркая, влажная тишина до тех пор, пока Картман не нарушит, не начнёт шептать, вколачиваясь всем своим естеством и давя всем весом: — Кайл, мой Кайл, мой… Убью тебя… Маленький мой, нежный… Любовь моя… Кайл… Кайл прикусывает губу и ускоряет движения руки под тканью, пока Эрик в полуфальшивом экстазе хрустит растопыреннымм пальцами и кричит: «Убей! Убей! Убей!» Толпа повторяет его слова, его посыл, его желание; толпа пачкает мать-землю кровью, поливает ею скудные сухие растения и грохочет, кричит, стонет. Каждый из них пытается доказать остальным, что именно он понял учение и принял его, что любые жертвы готов принять и вынести достойно любые муки. Каждый кромсает своего соседа неистово и свободно, и только одно отделяет их от той самой свободы, к которой всем так хочется прикоснуться. Их отделяет то, что свобода для избранных, для чистых разумом, для непокорных и ответственных, для честных с самими собой. Свобода для Картмана, который с лёгкой улыбкой собирает с залитого кровью полем не один десяток тысяч долларов. Свобода для Кайла, который заботливо стирает красные пятна с одутловатого красивого лица. Свобода для них двоих, а вовсе не для богачей и праздных любителей соц. сетей, готовых на что угодно, лишь бы избавить себя от бесцельности жизни и томительного страха смерти. Свобода уезжает в дешёвом Форде со сбитыми номерами, где радио барахлит песнями из девяностых, на которые никто не обращает внимание.