Чужестранец

      Опять этот сон. Сон, который снился в детстве. Ирвин сжимает и разжимает затекшие пальцы. К чему же опять ему этот сон? Когда он начал взрослеть, он видел сны про смуглого мальчика, спящего на шкурах животных. Мальчик все время спал, он ни разу не проснулся. Но сейчас он не был ребенком. Он был молодым человеком. Он спал, обнимая полуголую красивую девицу. Ирвин почувствовал, как его кольнула ревность. Тогда еще мальчик, а теперь молодой человек из его сна был красив. Сильный, напряжённый даже во сне. За время сна он детально запомнил, как тот выглядит: кожа цвета кофе с молоком. Широкий хищный нос, густые тёмные брови, напряжённо сжатые губы. Его виски и затылок были выбриты, а по центру головы была заплетена сложная косичка. Тогда, в отрочестве, он просыпался в возбуждении, просто глядя на мальчика. Вот и сейчас он проснулся и вызвал к себе в покои служанку с ясной целью.       Ирвин чувствовал полное безразличие ко всему, чем занимался. По привычке вставал, занимался сексом, умывался, раздавал указания, по несколько раз рассеянно перечитывал один и тот же абзац очередного письма. По привычке ездил с приятелями на охоту, испытывая азарт от погони и радуясь новому трофею и искренне расстраиваясь, если кто-то был удачливее, чем он. Он не выносил соперничества. Ирвин был слишком благороден, чтобы мелко мстить и слишком ленив, чтобы мстить красиво, поэтому раз за разом великодушно принимал свой проигрыш: то на охоте, то в карты, то в делах любви, которая, впрочем, казалась ему чем-то сродни охоте.       Он каждый день ждал вечера, чтобы лечь в постель, а утром проснуться снова. Смертельная усталость лежала на его плечах давно, с тех самых пор, когда он понял, как ему не повезло родиться в благородной семье. Перед ним лежал весь мир, который был ему не нужен, которым он пресытился уже давно. — Что это за человек? — с досадой произнес он вслед служанке, поправляющей нижнюю юбку. — Какой человек, мой господин? — подняла светлые брови та. — Не твое дело, вели подать завтрак, — прогнал он служанку. Та выскользнула за дверь и отправилась выполнять поручение.       Менвир спал. Ему снилось, что он находится в покоях только что проснувшегося человека с бледным лицом. Он уже видел этого человека, будучи ребёнком. Светловолосый худой мальчик из его снов играл в дорогие игрушки, сбегал с занятий, подглядывал за проститутками в борделе и кидал камнями в кошек. Мог приказать мальчишкам из своей свиты раздеть девчонку из простых и издеваться над ней. Мальчик был избалованным и злым. Не раз Менвир думал о том, как хотел бы поймать и избить этого мальчишку. Но он мог лишь стоять и смотреть, не в силах пошевелиться.       Спустя много лет ему снова приснился этот сон. Худой мальчишка превратился в молодого человека с проглядывающими сквозь тонкую белую рубашку мышцами. Длинные светлые волосы падали на плечи, поэтому каждое утро он убирал их в хвост. Прямой нос, цепкие серые глаза и большие яркие губы, привыкшие усмехаться. Он по-прежнему был так же бледен.       Во сне Менвир видел, как чужак забавлялся со служанкой, давал поручения подчиненным, перебирал бумаги, много пил и развлекался с такими же бледными приятелями. И, самое главное, он по-прежнему был неприятен Менвиру. Тот не понимал, как можно быть таким самовлюбленным, как вообще мужчина может быть таким. Сам он много работал физически. Выгнать скот на пастбище, подлатать крышу. Часами проводил в лесу, охотился, обходя медвежьи места и делая насечки на деревьях. Он смертельно уставал к вечеру, заваливался на лежанку из веток и шкур и проваливался в небытие. Иногда к нему приходила спасенная из плена любимая, и тогда его усталость отступала перед жаркими поцелуями и объятиями девушки, похожей на пантеру. Он чувствовал себя полным, счастливым, но все ещё получить больше, чем имел, потому что имел он самую малость, а получить хотел весь мир. Вырваться за пределы деревни и леса, увидеть все так чисто и ясно, как видит орел. — Мой господин, вам пришло письмо. Гонец сказал, это срочно, — встревоженным голосом сказал секретарь, не дожидаясь, когда Ирвин разрешит войти.       Ирвин взял письмо и бегло прочитал: «От графа N. герцогу Шельнбергскому. Аборигены готовят восстание. Есть информация, что их лагерь находится в юго-западной части острова. Наше численное превосходство не даёт результатов. Картографы еще не успели подробно изучить местность. Нас медленно вырезают по ночам. Требуется ваша поддержка. Попытайтесь привлечь и других союзников. Вы получите четверть острова, если операция увенчается успехом. Надеюсь увидеть вас как можно скорее. По нашим расчетам, у нас есть время до ноября для предотвращения захвата острова дикарями…» -…и мы должны не допустить потерю острова. Мы обладаем оружием и умом, и мы не можем позволить им одурачить нас. К чему привлекать герцога? Вы же знаете его северный характер. — Но мы не знаем, сколько их скрывается в лесах. Вести людей туда — это все равно что отправлять на верную смерть.       Менвир слышал эти слова, стоя за спинами захватчиков, даже не подозревающих о том, что он мог бы их убить прямо сейчас, в этот момент. И ему бы ничего не стоило лишить жизни этих двоих, если бы это решило проблему. Но он пришел сюда для другого.       Его отец был лидером восстания и хотел знать все о захватчиках. Хотел знать, кто представляет наибольшую угрозу. Менвир должен доказать, что достоин претендовать на роль лидера. Именно он, а не его братья.       Бесшумная тень исчезла в зарослях. — Я принес плохую весть, отец. Люди, что вторглись на нашу землю, ждут подкрепления. По их словам прибудет через шесть десятков лун. Нам надо успеть вывести как можно больше людей из плена и объединить деревни, — взгляд молодого человека выражал твердую решимость. Между густых черных бровей появилась глубокая морщина.       Смутное беспокойство стали вызывать у него сны, в которых белолицый чужак ходил по палубе корабля, разговаривал с капитаном, читал, заперевшись в каюте. Если раньше он мог успокоить себя играми мятежного духа, то теперь стал сомневаться, что это лишь сон. Для того, чтобы подтвердить свои догадки, он отправился к старой шаманке Бахдиин. — Я с детства вижу сны про чужака. Я думал, это кончилось, ведь тогда я был совсем юным. Но недавно эти сны опять вернулись. Сейчас мне снится, как он плывет на корабле. Ты думаешь, это правда? — Я знаю, что это правда, милый. Ты видел свою мать хоть раз? — Нет. Но все же знают, что она… — Она погибла от рук чужестранцев? Это правда, но она тоже была чужестранкой, этого бы не знал. Твой отец не хотел, чтобы тебе стало известно, но разве ты сам не чувствуешь в себе другой крови? Разве тебе не тесно здесь, на самой просторной земле в мире? — Мне тесно, но я люблю эту землю. — Ты предназначен ей, как и твой отец. Но ты можешь иметь гораздо больше. Ты можешь сделать великой эту землю. Что же касается снов, ты видишь свою судьбу, как видел твой отец. Но ты удивляешь меня сильнее. Твоё предчувствие может оказаться знамением большой войны или нового мира. Это знаешь только ты сам. — Ничего хорошего чужак не принесет. У него нет души, лишь пустота, — в голосе Менвира звучало презрение. — А в твоем теле есть душа?.. — слова шаманки не достигли ушей выходящего из пещеры Менвира. — Завтра мы будем на месте, мой господин, — Ирвин кивнул головой и хлопнул штурмана по плечу. В нем разгорался азарт. Тот же, что и на охоте, когда он хотел оказаться лучшим. Сколько аборигенов удастся убить его воинам? Какие земли достанутся ему? Кто из союзников уступит? Его планы уходили далеко в будущее, отвлекая от настоящего.       Прибыв на остров, Ирвин сходу отправился к графу N., оставшемуся контролировать остров. Тот выглядел изможденным и уставшим. Он докладывал о больших потерях и был искренне рад увидеть друга, пришедшего с подмогой. Они до глубокой ночи обсуждали стратегию вторжения в лагерь аборигенов.       В густой темноте Ирвин вышел из хижины товарища и направился к своим людям, чтобы успокоить их. Не успел он сделать и десяти шагов, как его рот зажала чья-то рука. Во рту появился привкус грязи и пыли, а попытки вырваться или создать шум не увенчались успехом: уставшие воины лишь лениво повернули голову на шорох листьев, но пойти проверить поленились. Его отсутствие обнаружится только утром. А пока… пока надо понять, что происходит.  — Уведи своих людей, — Ирвин получил сильный удар по лицу. — Я убью тебя, а потом перережу им горло по одному. — Нас слишком много, — без тени страха ответил он. — Если не я, сюда прибудут другие. Менвира передернуло. В темноте он плохо видел лицо незнакомца, но его речь казалась очень знакомой.  — Это был ты?.. — в голосе дикаря звучало недоверие. Он зажег факел и поднес его к лицу Ирвина.  — Я тоже тебя видел, — поднял брови Ирвин.  — Тем лучше. Я знаю своего врага в лицо. И если ты что-то задумаешь, я все равно об этом узнаю.  — Ты глуп, если думаешь, что мои воины не смогут вырезать всех твоих людей без моего командования. Вы слабы, хоть и умны. — Я покажу тебе другое. И если шаманка была права, ты сам отошлешь своих воинов обратно.       Ирвин был пленником, но его не держали в клетке. Он не голодал, работал наравне со всеми. Его не били и не пытали, в отличие от жителей деревни, которые попадали в руки захватчиков.       Менвир не знал, откуда в нем выросла уверенность, что жестокий и расчетливый человек, которым он знал Ирвина, поступит именно так, как хотелось бы ему. Но его поддерживал отец, и это давало ему уверенность в правильности своего решения.       Ирвин не знал, почему ему было так жалко вдов с впалыми щеками и измученными лицами, стариков и старух, сидящих с маленькими худыми детьми, спасенных из плена девушек, живущих в отдельной хижине, как изгои. Он знал, что с ними делали и знал, что после этого они никогда не найдут себе мужей. Но он бы поступил так же, как воины графа N. и его собственные. Он презирал слабых людей, которые не могли за себя постоять. Насилие ему казалось нормальным и вполне естественным в мире, где все решает сила. Но эти девушки вызывали щемящее чувство в груди. Эти девушки, среди которых он узнал и ту, которую он часто видел рядом с Менвиром. — Как ты можешь спать с ней? Это же мусор, — спустя десять лун своего плена спросил Ирвин, заранее готовясь к удару. — А как ты спишь со служанкой, которую кроме тебя брали твои слуги? — спокойно ответил дикарь. — Я ее не люблю. Это просто игрушка, — молодой герцог повел плечами. Он чувствовал себя беззащитным перед человеком, который все о нем знает. — Я ее тоже не люблю, но она любит меня. Она может принести мне ребенка, если я этого захочу. Она заслуживает снисхождения гораздо больше, чем ты. — Откуда ты так хорошо знаешь мой язык? — в другую беззвездную темную ночь спросил Ирвин у сидящего возле костра Менвира. — Я научился ему у тебя. — Я видел только спящего тебя, — пожал плечами Ирвин. — и знаю о тебе меньше, чем ты обо мне. — У меня нет вещей, которые я мог бы скрывать. А твоя жизнь полна таких вещей. — Это правда. И ты знаешь их все? — Не все. Я был лишь свидетелем того, что ты делаешь, но не знаю, о чем ты думаешь. Если бы ты знал, сколько раз я хотел тебя убить, — во вздохе Менвира чувствовалось сожаление о невозможности это сделать. — Если бы ты знал, сколько раз мне хотелось сделать это, — ответил Ирвин и коснулся губами губ дикаря. Тот оттолкнул его так сильно, что Ирвин ударился затылком о толстое дерево и осел на землю.       Но как бы он ни старался избегать встреч с пленником, который чувствовал себя гостем на его земле, Менвир отвечал за него и ему приходилось разговаривать. Его речь была сухой и холодной, но разве он мог обмануть того, кто знал, что он потерял сон и покой? Разве можно уйти от себя самого? Менвир чувствовал себя опустевшим. Он был таким же пустым, как и чужестранец. Злой и задорный во время отражения атак, но потерявший покой в моменты отдыха, он чувствовал себя тяжело больным.       Он прогонял Махвейви — ту, которую раньше считал любимой и которая согревала его холодными ночами. Сейчас его сердце было выжженной пустыней. Чувство вины смешалось в нем с чувством ожидания чего-то великого. Как никогда ясно видел свой истинный путь, но избегал его так, как мог.       Ему казалось, что проще убить чужака, чем бороться с тем, что рождалось внутри него и отравляло его каждый день, словно змеиный яд. Он готов был нарушить запрет отца трогать чужака, которого тот отказывался даже посадить в клетку. Он готов был сам шагнуть в бездну в надежде убежать от себя, как кролик бежит от лисы. — Ты думаешь о том, кого убить? — спросила его старая шаманка. — Я не знаю, — глухо ответил он. Я не могу смотреть на него и не испытывать ненависть. Но больше я ненавижу себя. — За что? За горячий уголек в твоем сердце? Разве можно ненавидеть себя за это? — усмехнулась она. — Солнце любит мужчин и женщин одинаково. А больше всех оно любит тех, кто от него не прячется. — Но что скажет мой отец? — Твой отец сам нарушил запрет, и тогда родился ты. К тому же, твой отец не будет жить вечно, в отличие от сожаления внутри тебя. Что скажут твои братья и твой народ зависит от того, что скажешь им ты. И что ты сделаешь для них.       Ирвину было трудно. Трудно не иметь власти над окружающими, но еще труднее не иметь власти над самим собой. Он ждал прихода дикаря, продумывал, что сказать ему, как его обмануть. Но обманывать не хотелось. Правда была очевидна для обоих. Они предназначены друг другу судьбой, их матери отдали жизни ради рождения своих детей. Существует ли что-то сильнее этой жертвы? Ирвин не мог и не хотел называть это чувство любовью. Это была одержимость и неизбежность, из которой не было выхода. Как будто его мозг, душа и тело разучились существовать вместе. — Как тебя зовут? — спросил он, когда абориген снова показался в дверях хижины. — Менвир. Наши имена звучат похоже. Ты удивлен? — Нет, — пленник вымученно улыбнулся, стараясь не смотреть в глаза пришедшему. — Что ты будешь делать со мной? — Я тебя отпущу и посмотрю, можно ли доверять тебе и самому себе. И если мои люди пострадают, я найду и убью тебя. Ты знаешь, я найду тебя везде, где бы ты ни был.       Ирвин мог предать народ, который принял его, завоевателя, без жестокости и злобы, с любопытством и теплом. Тот народ, который видит людей насквозь. Он мог предать их, но не мог предать самого себя. — Я могу обменять свои земли в герцогстве на вашу долю земель на этом острове, — озвучил он свое решение. Таким образом, этот остров становится безраздельно моим. Я буду создавать здесь цивилизацию, а вы будете владеть моими угодьями, за исключением резиденции и нескольких миль земли вокруг нее, — он самодовольно ухмыльнулся. — Хочу быть уверен, что вы не переругаетесь в мое отсутствие. Буду приглядывать не только за островом, но и за вами.       Он остаётся здесь. Без слуг, без цивилизации и без права солгать. Он должен быть честным и сильным.       В воздухе висела густая и липкая тишина, сквозь которую с писком пролетали назойливые москиты. Под ногами Ирвина хрустели ветки, Менвир шел бесшумно. Никто из них не решался нарушить тишину. Закат разгорался над лесом оранжевым пламенем.       Менвир кивком головы указал место, до которого они добирались — каменное плато, к которому вела узкая тропа. Место благословения солнца.       Менвир скинул пропитавшуюся потом рубашку. Ирвин сделал то же самое. Он решился на поцелуй во второй раз. Не встретив сопротивления, коснулся губами губ дикаря. Два молодых тела прижались друг к другу, руки стали свободными, а разум ясным и светлым.       Под закатным небом воздух наполняла страсть двух сильных мужчин, безоружных и полностью обнаженных друг перед другом. В них проснулся стыд и нежность двух подростков, подглядывающих друг за другом во сне и вдруг встретившихся в действительности.       Их губы, руки, тела и души соприкасались. Они принесли себя в жертву друг другу и с благодарностью принимали эту жертву, становясь сильнее и больше. Они принесли в жертву свои страхи, тщеславие, ненависть и упрямство и оставили только то, что было с ними всегда: предвкушение чего-то великого.       Они получили благословение от старой шаманки и от великого духа Солнца, которое любит одинаково мужчин и женщин, а больше всего тех, кто сам не боится нести свет.