Помни обо мне

      Очередная тренировка на лыжах не прошла без приключений. Колючий снег лез в лицо, утыкался в шею и залетал в нос и рот. Ветер противно выл и играл верхушками высоких сосен, то соединяя, то разъединяя их. И без того паршивое настроение было того больше испорчено словами Бизона, передавшего по связи: «Сигнал Опера пропал». Кот хотел было развернуться и поехать туда, куда отправлял Тарасов, но то ли из-за снежной бури, свирепевшей и свирепевшей, то ли просто свернул не туда по недосмотру, но направление Ионов выбрал неправильное. Что-то маленькое, но не похожее на деревце или куст, показалось на горизонте. Вася всмотрелся, пытаясь разглядеть очертания сквозь снежную завесу, и увидел небольшой, приземистый, но светлый, не почерневший еще деревянный крест.       Приблизившись, Ионов разглядел еще и практически заметенную снегом отвалившуюся каким-то образом фотографию, лежащую изображением вниз. Отстегнул лыжи и поднял рамку, смахнув с нее снег. Дальше Вася плохо помнил, что с ним творилось. Он безо всякой задней мысли перевернул фотографию. От взгляда в лицо той девушки его будто шарахнуло током или огрели прикладом. Там была изображена Мура… Мура! Его Женька! Она ведь там, далеко, в Питере! Почему ее фото здесь, в этом богом забытом лесу на этом кресте, как будто она умерла?! Она ведь не… Пульс участился от волнения. Руки задрожали, но не от лютовавшего холода, а от сложившейся ситуации. От того, что он не понимал абсолютно ничего. В висках что-то колотилось. Билось, со страшной силой, вот-вот и прорвало бы плоть.       Руки самозабвенно смахивали вновь и вновь наваливавшийся снег. Он смотрел на нее сверху вниз. Он так мечтал ее увидеть этот год, так редко ей звонил… Да что там, вообще не звонил. Словно в дыму он был всё это время. Новая группа, новые люди, новая жизнь… Только вот глядя в ее лицо, он терялся. И больше не чувствовал ни налипавшего на лицо снега, ни лезшего под куртку ветра, ни потерявшегося где-то здесь Опера. Он был один и не мог пошевелиться.       «Она не может умереть… Не могла! Я бы знал! Я бы первый знал!» — его затрясло от собственных мыслей. Понимание, что она может быть не жива в этот момент, что какое-то время ее уже просто нет на этом свете, а он последний человек, который об этом узнает. Его все еще трясло. Онемевшие от холода пальцы дрожали, покалывали и вот-вот бы выпустили эту фотографию, на которой она так искренне ему улыбалась.       Телефона с собой не было. А так хотелось схватить его, набрать Женю и услышать ее голос в трубке. Услышать, как она укоряюще скажет, что он, видимо, еще помнит о ней. Ведь правда, их общение в этот год сошло на нет. А лежа в госпитале, так хотелось увидеть ее у своей постели… Так хотелось видеть ее, Физика, Уму… А он видел лишь Сармата, Опера, Дану. Не тех. Других. Еще чужих.       Услышал тяжелое дыхание позади себя. Сармат подкатился к нему и воткнул палки в снег.       — Ты какого черта здесь делаешь?! Тебя все… — Илья замолчал, как только увидел в руках Васи фотографию. — Узнал всё же… — пробормотал Хованцев, взглянув на потерянного Кота.       — Она?.. — глухо спросил Ионов, не поднимая глаз на Сармата. Он не знал, как правильнее спросить. Спросить так, чтоб голос не дрогнул, чтоб не выглядеть трусом, и сказал лишь одно слово, а Илья понял всё, если бы даже Вася смолчал.       — Крепись… — так же глухо отозвался Сармат, поджав губы и потупив взгляд.       Эти слова разбередили душу. Как так, нет Женьки? Как ее может не быть?! Ее нет, а он вот он, живой, здоровый! Почему так? Почему он ничего не знал о ее смерти? Почему даже не думал о том, что, решась позвонить или написать, он бы никогда уже не получил ответа, не услышал ее голоса и не увидел бы ее глаз и улыбки.       — Когда?       Сармат смотрел на Кота, другого Кота, не того, который хотел показать, что он во всем первый, «специалист широкого профиля». А сейчас перед ним был такой же простой человек, у которого в один миг всё рухнуло. Рухнули пусть и тлеющие, но надежды на будущее. Рухнуло даже прошлое. Во всё это верилось с трудом. Таким Хованцев не рассчитывал видеть Ионова. Сейчас он был в странном состоянии. Истерикой это нельзя было назвать, но и, не вглядываясь в него, было видно, как его тряхануло это известие. И Вася иным образом предстал перед ним в этот момент. Простым человеком, чья жизнь перевернулась в одночасье.       — Когда ты в госпитале был. Тяжелый. Ее для усиления прислали. Не успела даже к тебе зайти, в этот же день на задании и…       — Почему я не знал? — Кот чувствовал, как все тяжелее и тяжелее становится спокойно говорить.       — Ты помнишь, как ты выкарабкивался тогда? — словно виня в этом самого Ионова, говорил Хованцев. — Багира, врач, — Сармат поморщился. — Держись, Вась.       — Она же… — отчаяние слышалось в этом голосе, — была…       Он еще раз посмотрел на фото, стараясь тем самым передать Сармату, какой она была.       Сармат и так видел, что она значила для Кота, хоть и не подумал бы никогда, чего таить, что тот может так… привязываться? Любить? Да, наверное, всё вместе. Он помнил, как эта девушка появилась с утра в Центре, как, с каким трепетом ее обняла Багира, как были рады Бизон и Батя. И как она, вдруг помрачнев, спросила: «Как он?». И радость от встречи вновь омрачилась. И Багира лишь сказала: «Борется». Тревога. Мура не успела пойти в больницу, просто побыть рядом с ним, хоть возле реанимации. Но не успела, группу сорвали по тревоге. Пообещала навестить его по возвращении. И через несколько часов Сармат передаст Багире: «У нас потери. Мура».       Кот так и не узнал об этом. Именно в этот день он пришел в себя. В этот день Рита была у него, с красными глазами, опухшим лицом, как ему показалось, которое она перебивала косметикой и вымученной улыбкой. А Вася и не знал, что Женька была так рядом совсем недавно и что ее больше нет, он думал, что она из-за него, безалаберного, расстраивалась. Тем более все Нерпы в скором времени посетили его, и скоро Ионов забыл о том лице Кошкиной, скоро забыл думать, что она как-то по-особому смотрела на него и сжимала его ладонь, проговаривая: «Ты только живи! Живи, Васька!». А он улыбался и не понимал, почему она будто просит его очнуться? Будто боится за его жизнь?       И теперь на этом месте стоял лишь крест, крест в память. Тело было в Петербурге. Физик, Ума… Даже они не обмолвились. А ведь он не так давно говорил с Серегой, и тот ничего не сказал. Почему? Почему его, Васю, так берегут?!       — Сначала ты был ранен, а потом… Ну хоть убей! Ни у кого язык не поворачивался! — злился на себя Сармат за то, что не мог подобрать слов.       Мура умерла на его глазах. Он видел, как она пошатнулась, вскрикнула и повалилась на снег, окропляя его собственной кровью. Умерла практически сразу, успев лишь что-то пробормотать. Сармат не разобрал, а сейчас понимал — она говорила: «Вася…».       Кот молчал. Молчал, стараясь принять всё произошедшее, но сейчас это было невозможно. Он аккуратно поставил фотографию на снег, прислонив к кресту. Сармат разглядел на его глазах блеснувшие слезы, или это просто снег? Хотя это уже неважно. Вася пошел прочь, забыв и о лыжах, и обо всем остальном. В спину дул ветер. Нагонял его Сармат. Кричал Бизон, спрашивая, где он. Вырвал связь и бросил куда-то в сторону. Теперь он часто будет сюда приходить. Теперь здесь навсегда всё будет в ее крови. Теперь это место для него страшно и свято одновременно.       — Вась! — окликнул его Сармат. Кот обернулся. — Для тебя она всегда жива!