Круги по воде

Он не знает толком, что он делает. Только вечер за вечером кладет перед собой белое перо и смотрит на него. Как будто, если долго не сводить с него глаз, оно откроет ему свои тайны. А что еще ему остается? Это просто перо, к нему нельзя подобрать ключик, чтобы отомкнуть его, на нем нет кнопочки, которую можно было бы нажать. Но если это перо было дано ему — значит, рано или поздно оно должно сработать. Я смогу, думает Сфинкс, я узнаю. А внутри все сжимается от страха и счастливого предчувствия — как в тот момент, когда он впервые увидел картину Курильщика и понял все про круги и про то, в чем был смысл полученного им подарка. Я смогу помочь Слепому, думает он. Изменить его жизнь, как он изменил мою. Я смогу дать ему нечто такое, чтобы он не захотел уходить. Иногда ему кажется, что у него начинает получаться. Что вокруг медленно вращаются огромные шестеренки, цепляясь зубцами одна за другую. Но видения слишком призрачные, и Сфинкс не уверен, что это не просто сказывается усталость. Когда зрение проясняется, он убирает перо и ложится спать, повторяя себе: «Значит, еще не время. Но я умею ждать». И однажды шестеренки становятся отчетливыми и яркими, более материальными, чем его комната, и Сфинкс слышит их скрежет, заглушающий звук телевизора у соседей. Он почти боится поверить, что это действительно происходит — то, чего он так долго ждал, — и несколько мгновений просто сидит в оцепенении, искусственные руки сложены лодочкой вокруг пера. В какой-то момент зубчатые колеса тоже расплываются, пропускают сквозь себя еще один слой реальности. И там, дальше, Сфинкс видит сидящего на полу у каменной стены маленького мальчика. Черные волосы падают на лицо, узкие руки сцеплены в замок — лица не видно, но все в этой фигурке, в ее позе выглядит настолько знакомым, что Сфинкс чувствует, как его окатывает волной жгучей радости. Вот он, его второй шанс. Его Слепой, которому он может помочь. Разделить с ним все, что имеет. Дать ему будущее. Нужно только протянуть руку. Сфинкс не знает, что именно заставило его замешкаться, обернуться. Но, оглядевшись, он внезапно обнаруживает, что стоит в коридоре — нет, в многоугольной комнате с прозрачными стенами. За некоторыми из них темнота, за другими — бледные силуэты, слишком размытые, чтобы их распознать. Это похоже на стеклянный лабиринт. Сфинкс тут же жалеет о своем неуместном любопытстве. Его допустили сюда, но, наверное, есть вещи, которые не предназначены для его глаз. А потом он видит это. Цех заброшенного завода: высокие унылые стены, окна под потолком зияют пустыми рамами, пропуская уличный свет. Слепой стоит на коленях на щебенке и битом стекле. Он не маленький, он взрослый — по меньшей мере, не моложе, чем был, когда Сфинкс последний раз видел его. Больше ничего нельзя понять, потому что лицо Слепого залито кровью. Левая рука висит плетью, ребра ходят с мучительным хрипом, и при каждом выдохе на губах пузырится ярко-алая кровь. Он поднимает голову и скалит окровавленные зубы. Солнечный свет отражается в его серебристых глазах. Стоящий напротив человек заносит над его головой бейсбольную биту. Сфинкс понимает, что вот прямо сейчас, на его глазах, Слепого убьют. Нет времени думать — и, может быть, это к лучшему: не приходится задаваться вопросом, а имеет ли он право и для того ли он здесь. Белое перо у него в руках — он отпускает его. Человек, замахивающийся битой, на мгновение отшатывается, когда перо возникает из ниоткуда у него перед глазами. А в следующее мгновение перед ним появляется Сфинкс — вскидывает руку, принимая протезом удар биты. От чудовищного звука треснувшего пластика звенит в ушах. А дальше все происходит одновременно. Человек роняет биту и лезет за чем-то в карман. Стоящие вокруг люди устремляются к Сфинксу. Слепой ныряет на пол, тянется туда, где в пыли блестит узкой злой рыбкой лезвие ножа. А Сфинкс бросается за ним, в падении хватает его в охапку — и выдергивает из этой реальности в мир ворочающихся шестеренок. Где-то далеко начинают бить часы. Сфинкс видит, как прозрачная стена, отделяющая его от заброшенного завода, становится матовой и плотной. И к счастью, потому что ему совсем не нравится пистолет в руках того типа, что размахивал битой. Мир часовых колес вокруг них тоже разрушается, осыпается стремительно и неотвратимо. Но дольше всего — и что-то подсказывает Сфинксу, что это не случайно, возможно, в наказание за его выбор — он видит ту картину, что первой открылась перед его глазами: мальчика, сидящего у стены. Сердце у него словно рвется на две части, и он знает, что никогда не сможет забыть это зрелище. Никогда не сможет забыть, что пришел сюда для того, чтобы помочь маленькому Слепому — и не сделал этого. Другой возможности у него не будет. Но этому мальчику, каким бы одиноким он ни выглядел, не угрожала опасность. В этом все дело. Сфинкс не мог позволить Слепому умереть. Они вываливаются вдвоем на пол в квартире Сфинкса. Слепой в его руках бьется и шипит от боли. А потом Сфинкс чувствует, как его бок обжигает, словно туда плеснули кипятку. Не раздумывая, он бьет Слепого головой в подбородок. Тот валится на пол с глухим воплем: похоже, у него и так была повреждена челюсть, а Сфинкс еще добавил. В руке Слепого сжат окровавленный нож. Сфинкс выбивает его ногой. Бок у него горит огнем, свитер становится тяжелым и липким от крови. Слепой корчится на полу, кашляя кровью, похожий на израненного зверька, из последних сил пытающегося защитить свою жизнь. Сфинкс зовет его, пытаясь пробиться сквозь пелену безумия. - Слепой, не надо, это же я, Сфинкс! Это я, Сфинкс, все в порядке, все хорошо... Но слова, наверное, не доходят. Слепой продолжает шарить по полу, пытаясь отыскать нож, оставляя кровавые отпечатки. Сфинкс нащупывает на столе телефон и вызывает «скорую». - Все в порядке. Это Сфинкс, я с тобой, — повторяет он. Слепой то ли теряет силы, то ли вконец отчаивается. Он лежит, сжавшись в комок, и хрипло дышит. Больше всего на свете Сфинксу хочется обнять его, успокоить, дать понять, что он теперь в безопасности. Но можно только предполагать, как Слепой отреагирует на попытку прикоснуться. Наконец Слепой поворачивает к нему перепачканное кровью лицо — и невнятно произносит рассеченными губами: - Катись к черту. Что тебе от меня нужно? * * * В больнице Слепого немедленно кладут на каталку и увозят. Он потерял сознание еще в «скорой», и Сфинкс, стыдно признаться, почувствовал при этом облегчение. Находиться рядом с этим Слепым тяжело — как рядом с нацеленной на укус гадюкой, смертельно опасной в любом состоянии. Сфинксу накладывают швы на порез на боку, вкалывают антибиотик и обезболивающее. К этому времени появляется милиция. Нельзя сказать, что для Сфинкса это неожиданность. Что бы ни говорили в СМИ о криминальной обстановке, нельзя привезти в больницу избитого до полусмерти человека, самому демонстрируя ножевую рану — и не ожидать, что тебе зададут пару вопросов. Сфинкс с первых же секунд чувствует, кого именно люди в форме выбрали в качестве главного подозреваемого. Поэтому он снимает перчатки и демонстрирует им протезы. Это производит необходимый эффект. На самом деле, он вполне способен при необходимости нанести телесные повреждения разной степени тяжести, но милиции незачем об этом знать. Слава Богу, большинство людей недостаточно испорчены, чтобы обвинить одного инвалида в том, что он изувечил другого инвалида. - Мы с ним учились в одном интернате, — поясняет Сфинкс. — Наверное, он шел ко мне в гости. Я услышал шум на лестнице, выглянул — и нашел его там. Был кто-то еще, полоснул меня ножом, убегая, но я не видел лица. - Вот же ублюдки, — с сердцем говорит молодая женщина в форме. — Мы их найдем. Вряд ли, думает Сфинкс. Ему не разрешают взглянуть на Слепого, только говорят, что состояние стабильное. Девушка-медсестра, помогавшая зашивать его, советует поехать домой отдохнуть, все равно до завтра его не пустят в палату. У Сфинкса не лежит душа уезжать, но что он может тут сделать? И он чувствует себя таким усталым, что готов свалиться без сознания прямо на месте. Он едва помнит, как добирался домой. Кровь в гостиной засохла грязными разводами, от ее запаха невозможно дышать. Сфинкс на автопилоте начинает отмывать пол. Это кровь Слепого, думает он. Его собственная кровь тут тоже есть, но сама мысль о том, что это кровь Слепого — неоспоримое свидетельство его присутствия в этом мире — бьется в мозгу назойливой мухой. Только Сфинкс вовсе не уверен, что в этой мысли есть хоть что-то радостное. Он думал, что все будет совсем не так. И снова перед глазами возникает скорчившаяся у стены маленькая фигурка. Он не сможет изменить жизнь этого ребенка. Он никогда не научит Слепого любить этот мир. Сфинкс стискивает зубы. Значит, так тому и быть. Сожаления — самый бессмысленный способ тратить время. Он сделал свой выбор, вытащив на этот круг взрослого Слепого. Если даже это была ошибка — значит, Сфинксу придется с ней жить. А этому миру, похоже, придется жить со Слепым, готовым воткнуть нож в любого, кто окажется в пределах досягаемости. Он находит и нож, на полу под диваном — тонкий, как жало, с резной рукояткой. Нож выглядит смутно знакомым, но Сфинкс слишком устал, чтобы думать об этом. * * * В шестиместной палате заняты три койки, и Слепой лежит на ближайшей к двери. Уголок рта у него зашит, под обоими глазами темно-багровые пятна синяков. На носу и на подбородке нашлепки из пластыря и бинтов. Левая рука в гипсе. Он выглядит, как жертва автокатастрофы. Ну или как жертва бейсбольной биты. Рядом с кроватью стоит один из вчерашних товарищей из милиции. Выглядит он довольно раздраженным и окидывает Сфинкса крайне подозрительным взглядом. Примерно таким, как будто считает Сфинкса и Слепого членами какой-то мафии инвалидов, но не может доказать этого. - Ну что ж, это ваш выбор, — говорит он, поворачивается и уходит, не ответив на приветствие. Сфинкс переминается с ноги на ногу, глядя на Слепого. Тот лежит с закрытыми глазами и молчит. - Что ты ему сказал? — наконец произносит Сфинкс. Слепой не открывает глаз, но уголок губ кривится в нехорошей улыбке. - Что упал с лестницы. Отлично. Нет заявления от потерпевшего — нет и дела, но, похоже, милиции не очень нравится чувствовать себя идиотами. - Я, наверное, тоже упал, — говорит Сфинкс. — И оцарапался о стекло. Или что-то вроде этого. Он приглашает Слепого разделить шутку, напоминая о том, как тот вчера размахивал ножом в невменяемом состоянии. Слепой не принимает правил игры. - Где мой нож? — говорит он. На это нелегко отреагировать спокойно, но Сфинксу удается сдержаться. - Дома. Я тебе его отдам, когда... - Завтра. Принесешь его мне завтра. - Давай ты не будешь мне приказывать. Раздражение, которое Сфинкс неосознанно испытывает, все же прорывается наружу — но одновременно с раскаянием в своей несдержанности он чувствует и облегчение. Лучше так, чем ходить вокруг этого Слепого на цыпочках, не зная, что сказать и как с ним обращаться. Сфинкс подпихивает ногой табуретку поближе к кровати и садится. Слепой чуть заметно вздрагивает — не отодвигается, но видно, что это ему нелегко дается. Он худой, нервный и весь как будто создан из одних углов. Ему лет двадцать, не больше, прикидывает Сфинкс. - Ты больше ничего не хочешь спросить? — говорит он уже мягче. - Хочу, — Слепой скалит зубы. — Почему Питон и ребята все еще не отыскали меня в этой чертовой больничке и не прикончили. - О, — Сфинкс рассматривает свои руки в перчатках. — Это длинная история. И я тебе все объясню, я обещаю. Но пока просто поверь мне, тебе не нужно беспокоиться из-за них. Они тебя здесь не достанут. Ноздри у Слепого раздуваются, как будто он по запаху пытается определить, говорят ли ему правду. Сфинкс не знает, к какому выводу он пришел. Наверное, к тому, что у него все равно нет выбора. - И кто ты такой, чтобы я тебе верил? — говорит Слепой. - Сфинкс. - Ты повторял это достаточное количество раз, я запомнил. Мне это ни о чем не говорит. Разочарование горчит, как полынь. Конечно, Сфинкс уже понял, с самых первых минут: по какой-то причине его не было в жизни этого Слепого. И все-таки, ему тяжело это вот так слышать. - Мы... - Учились в одном интернате. Мне об этом тоже сообщили. - Мы были друзьями. В этом мире. Слепого начинает трясти. Сфинкс испуганно смотрит на него, и только несколько мгновений спустя понимает, что тот смеется. Даже открывает глаза, так его забавляют слова Сфинкса. - Вот мы и договорились. До других миров. И путешествий во времени, наверное. Спасибо, теперь все встало на свои места. Путешествия во времени… это возможно. Ведь этот Слепой в самом деле младше, чем должен бы быть. - Какой, по-твоему, сейчас год? — спрашивает Сфинкс. - Послушаю твою версию. Сфинкс окликает уткнувшегося в газету мужичка, лежащего через койку. - Какой сейчас год? - Козы, кажется, — испуганно отвечает тот. — Водяной Козы. - Да нет, по дате. Выслушав ответ, Сфинкс поворачивается к Слепому. - Ты можешь не верить, — говорит он, — но это действительно другой круг. И на этом круге мы с тобой знали друг друга. Лицо у Слепого заострилось, побелевшие губы сжаты. Он знает, что я не вру, думает Сфинкс. Ему нужно все объяснить Слепому — но сейчас, здесь, при чужих ушах это вряд ли возможно. А может быть, он просто хочет выиграть немного времени, чтобы собраться с мыслями. - Почему ты говоришь в прошедшем времени? — вдруг произносит Слепой. — «Знали», «дружили»? - Ты... ты решил уйти. Я это тоже тебе расскажу. Но ты точно уверен? — внезапно говорит Сфинкс в какой-то лихорадочной надежде. — Может быть, меня в твоем мире звали по-другому. У меня протезы обеих рук... - Я знаю, — пожимает плечами Слепой. - Кузнечик! — вспоминает Сфинкс. — Кузнечик, Лось! Не говори, что ты их не знаешь! Ему кажется, что с лица Слепого стирается всякое выражение. Серебряные глаза закрываются, лицо становится замкнутым и чужим. И голос звучит сухо, как будто кто-то перебирает листы пыльной хрупкой бумаги. - Эти имена мне ничего не говорят. И я устал. - Хорошо, — Сфинкс встает. — Я приду завтра. И не делай никаких глупостей, пожалуйста. Позволь себя вылечить. * * * Он приходит к Слепому каждый день, сразу после работы. Тот поправляется, медленно, но верно. Он уже встречает Сфинкса не лежа, а сидя, завесив лицо неопрятными прядями волос. Впрочем, «встречает» — не совсем подходящее слово. Скорее, стоически терпит его визиты. С ним трудно. Сфинкс знает, что «его» Слепой, когда хотел, тоже мог быть сложным, мог создавать почти невыносимое ощущение своего присутствия, давящее на окружающих. Только он никогда не использовал эту способность просто так. Этот Слепой, кажется, не умеет иначе. Или не хочет. Сфинкс замечает, как соседи по палате — и старые, и новые — смотрят на него с почтением, густо замешанном на страхе. Этот Слепой довольно часто улыбается, но в его улыбке совсем нет тепла. Сфинкс чувствует себя вымотанным после этих посещений, но ему не приходит в голову пропустить хоть один день. Слепой, которого он притащил с другого круга — такой, как он есть, — его ответственность. И Сфинкс терпеливо отвечает на его вопросы, даже если от их причудливости и неправильности ему иногда хочется заткнуть уши. - Ты всегда с таким придыханием произносишь — «Дом». Волшебное место было, должно быть, для тебя и твоего друга? Для Слепого — да, для Сфинкса — нет. Именно Слепой всегда любил Дом. Именно его любовь к Дому — и нелюбовь к нему Сфинкса — развели их разными путями. Тогда, в Кофейнике, Слепой звал его с собой, но Сфинкс уже принял решение. И только много позже он понял, что не сделал обратного — не попросил Слепого остаться. Тот бы отказался, конечно, слишком много на нем было ответственности. Но иногда Сфинкс думает, что, может быть, это было важно — спросить. Сказать, что он хочет, чтобы Слепой остался. - А как ты называл то место, где жил? — спрашивает он этого Слепого. Слепой улыбается. Его голос звучит очень мягко, когда грязные слова начинают сыпаться с языка. - Отстойник. Помойка. Тухлая лужа. Похоже на «Дом»? Когда Сфинкс упоминает Лес, лицо у Слепого непроницаемо, как маска. - Лес был для тебя всем, — говорит он, словно надеясь, что это заставит Слепого вспомнить. Тщетно. Жалость стискивает ему сердце. Слепой без Леса, в Доме, который он ненавидел и презирал... что с ним произошло, что он стал таким? И что теперь Сфинксу делать с ним? - Тебя самого не тошнит от твоего пафоса? — произносит Слепой. — От твоих больших букв? Питон не попал мне битой по голове, знаешь ли, чтобы я верил в эту чушь. Он попал по протезу, раздраженно думает Сфинкс. И теперь тот функционирует процентов на тридцать, а новый будет готов только через два месяца. Винить в этом Слепого — самое глупое, что только можно придумать, но, наверное, Сфинкс слишком долго терпел и сейчас не может справиться с собой. И то, что Слепой продолжает говорить, с отвращением выплевывая слова, совсем не помогает успокоиться. - Дом, Лес, Наружность, Изнанка — сказочки для маленьких детей. Я уже не ребенок, если ты не заметил. Заметил, и еще как. Ребенка Сфинкс оставил там, у стены, в одиночестве. Ради того, чтобы привести в свой мир этого... этого. Сфинкс едет домой из больницы и глядит в темные окна автобуса, переваливая в голове тяжелые, как валуны, мысли. А потом внезапно понимает, четко и ясно: Слепой почувствовал. Вся эта вспышка ярости была не просто так. Слепой всегда очень остро улавливал эмоции. Он прочитал его жалость и разочарование. Он сбежит, думает Сфинкс. Он уже не так болен, чтобы быть не в состоянии уйти. Сфинкс почему-то так до сих пор и не принес ему нож — но даже это не удержит Слепого, хотя, возможно, нож этот для него важнее всего на свете. Он уйдет. Не останется там, где его не принимают. Так или иначе, но в этом мире единственный якорь, который удерживает Слепого — это Сфинкс. И Сфинкс оттолкнул его. Отверг его в своем сердце. Хуже этого ничего не может быть. Лживый голос разума пытается убедить Сфинкса, что все не так страшно. Слепой еще слишком слаб, все вполне может подождать до завтра. Завтра Сфинкс придет к нему в палату, они поговорят, он все объяснит... Он выходит на следующей остановке. Перебежав дорогу, садится в идущий в противоположную сторону автобус и в нетерпении переминается с ноги на ногу, словно это может ускорить движение. Слепого он находит на одной из пустых улиц, веером расходящихся от больницы. Улица ведет к стройке. Он не знает, выбрал ли Слепой этот путь, потому что не знал, куда идти, или потому что там был наименьший шанс встретить кого-нибудь. Или потому что ему было все равно. На нем чужая куртка — кажется, Сфинкс видел ее висящей на спинке одной из коек в палате. В правой руке он держит сигарету, а левая — в гипсе и на повязке — отставлена локтем в сторону, не касаясь стены, но очень близко к ней, словно так Слепой пытается контролировать, куда идет. Он не останавливается, когда до него доносятся шаги. Сфинкс нагоняет его и некоторое время идет рядом, пытаясь отдышаться. - Нам в другую сторону, — говорит он наконец. — Пойдем вернем куртку — и поедем домой. Слепой останавливается, опирается спиной о стену. Его лицо кажется очень спокойным, но Сфинкс знает, что это спокойствие отчаяния. Пальцы, подносящие сигарету к губам, чуть подрагивают. Сфинкс не знает, что произошло в том промежутке времени, пока он ехал домой и обратно. Может быть, Слепой добрался до телефона и пытался позвонить по номерам, которые знал — и которые то ли не существовали на этом круге, то ли принадлежали другим людям. Или нашел какое-то иное свидетельство, убедившее его в том, что все изменилось. А может быть, эта прогулка по ночному городу заставила Слепого ощутить, как он умел ощущать кожей, что это действительно другой мир. Мир, в котором ему некуда идти. - Пойдем домой, — повторяет Сфинкс. * * * Когда утром Сфинкс выходит в гостиную и видит спящего на диване Слепого, он совсем не готов к тому приливу радости, который захлестывает его. Слепой лежит на боку, неловко подвернув под себя покалеченную руку. Лица не видно под спутанными прядями. И эти черные сосульки волос, эти узкие ступни, торчащие из-под одеяла, острое колено и вцепившиеся в подушку длинные пальцы — это все настолько Слепой, что больно смотреть. Конечно, это иллюзия, которая развеется, стоит только ему заговорить. Но сейчас, когда Сфинкс смотрит на него, в душе у него разливается блаженное ощущение тепла. Слепой с ним. В его доме. Он живой, он теплый, он дышит... Сфинкс больше так просто его не отпустит. Он знает, что Слепой не спит — наверняка проснулся в тот самый момент, когда он встал с постели — но не говорит ничего, тихо проходит на кухню и начинает готовить завтрак. Последний раз он готовил завтрак на двоих, когда здесь была Русалка. Сфинкс прикусывает губу. Привыкнуть к чувству утраты невозможно, но он научился с ним жить. Да и другого выхода у него все равно не было. Слепой выходит как раз к тому моменту, когда завтрак готов. На нем пижама Сфинкса, слишком просторная, но даже в таком виде и заспанный, Слепой не выглядит очень уж домашним. В руке у него дымится сигарета. - Ты говорил, что женат, — произносит он неодобрительно. - Ну да. - И где же твоя жена? - Она сейчас в отъезде. Не похоже, что Слепой находит ответ убедительным. - Ты голубой? — внезапно говорит он. Сфинкс чуть не опрокидывает кофейник. Потом смеется. - Нет. И я не собираюсь воспользоваться твоим беспомощным состоянием, если ты этого боишься. Слепой садится, обнимает длинными пальцами чашку с кофе. - Кем ты работаешь? - Занимаюсь с детьми-инвалидами. - У тебя слабость возиться с увечными. - Да я и сам вроде как, — фыркает Сфинкс. Вопросы у Слепого острые, все направлены на то, чтобы уязвить, но почему-то Сфинксу становится легко. Среди его подопечных тоже есть такие. Колкие, словно ежики. Постоянно проверяют границы дозволенного. Сфинкс научился находить к ним подход. Это дает ему надежду, что и со Слепым у него получится. Хотя Слепой и давно перерос возраст подросткового максимализма. - Наверное, всегда лезешь со своими добрыми делами, когда тебя не просят? — спрашивает Слепой. - Если бы я не лез, ты был бы мертв, — откликается Сфинкс и бросает мячик в ответ. — Кстати, за что Питон решил поиграть в бейсбол твоей головой? - Перешел дорогу кое-кому, — цедит Слепой. - Похоже, для тебя это обычное дело. - Некоторые просто на это напрашиваются. - Я буду после шести, — говорит Сфинкс, вставая из-за стола. Слепой сидит, упираясь пяткой в угол табуретки, и опять дымит. — Обед на плите, поешь. А когда я приду, мы поговорим. * * * Этим вечером Сфинкс рассказывает Слепому все — уже не обрывками, как в больнице, а от начала до конца. Про Дом, про Лес, про Изнанку, про Ходоков и Прыгунов — даже про то, о чем никогда раньше не говорил вслух. Но Слепой заслуживает того, чтобы знать правду. Решит он верить в нее или нет — другое дело. Сфинкс рассказывает, как в ночь выпуска Слепой ушел и увел за собой немалую часть населения Дома — тех, кто не мог и не хотел жить в Наружности. И о том, как Сфинкс не пошел с ним, остался прожить свою жизнь — ту, которую он для себя выбрал. И про то, как Табаки дал ему еще один шанс что-то изменить. И как он этим шансом воспользовался. Слепой сидит на диване по-турецки, с чашкой чая, но ни разу еще не отхлебнул из нее. Только его рука с сигаретой мерно ходит вверх ко рту и обратно вниз, к пепельнице. Сам Сфинкс скурил столько сигарет за своим рассказом, что у него першит в горле. Его история петляет, перескакивает из прошлого в настоящее и обратно, в еще более глубокое прошлое. Он рассказывает о Хламовнике и Чумных Дохляках, о Лосе, о выпуске старших, о Волке, о Табаки, о Рыжей-Джонатане и Рыжей-и-Лорде. Когда он заканчивает, уже глубокая ночь. Они оба молчат. Чай в чашке Слепого, должно быть, давно остыл. Сфинкс думает, что надо бы встать и налить ему новый. И, может быть, дать им обоим несколько минут побыть в одиночестве. - Кузнечик, — внезапно говорит Слепой. — Его убили. Сфинкс кивает. Где-то в глубине души он не может не признать, что подозревал что-то подобное: его не обмануло показное равнодушие Слепого, когда он упомянул Кузнечика и Лося в больнице. - В ночь выпуска старших нас заперли в комнате, — продолжает Слепой ровным тоном. — Мы слышали шум и крики. Кузнечик все время толкался в эту дверь, словно надеялся, что она вдруг откроется. И в один момент она действительно открылась. Кузнечик выбежал в коридор. Говорили, что он пытался защитить Лося. Или Лось пытался защитить его. Когда я добежал туда, они оба уже были мертвы. Сфинкс чувствует, что ему сдавило горло: невозможно дышать, невозможно произнести ни слова. Вот так — Лось и Кузнечик в одну ночь? Почему-то это кажется намного более чудовищным, чем он мог предположить. Как Дом мог быть так изощренно жесток к Слепому? За что? - Этот нож, — говорит он, и это единственное, что он способен произнести. - Его нашли рядом с Лосем, — говорит Слепой. — Я не знаю, им ли убили Кузнечика. Сфинкс сидит, опустив голову на сведенные вместе протезы. У него такое ощущение, что из него вынули позвоночник. Даже ради спасения своей жизни он не мог бы сейчас пошевелиться. А Слепой продолжает: - Этот Лес — я, наверное, знаю, о чем ты говоришь. Мне кажется, у меня получалось бывать там до того... Потом — потом я не хотел там бывать. Запрещал себе, даже когда случайно получалось. Мне казалось, все это как-то связано: смерть Лося и Кузнечика и это место. Может быть, так оно и есть, думает Сфинкс. Дом дает, когда считает нужным, и забирает, когда ему это выгодно. А что если на том, другом круге Дом решил проверить, чем Слепой может стать без отягощающих его привязанностей? Но просчитался и потерял Слепого целиком. Только Слепой потерял гораздо больше. Без друзей, без Леса. За что ему удавалось держаться? Сфинкс испытывает стыд за то, что раньше был готов упрекать его в том, что он так не похож на «его» Слепого. Что он вообще понимал… Слепой вдруг вытягивает руку и безошибочно ставит чашку на подлокотник дивана. - Сними протезы, — говорит он. Сфинкс поднимает голову — ему кажется, что он ослышался. - Я хочу убедиться, что ты — это он, — говорит Слепой. — Что ты Кузнечик. Наверное, это действительно единственный способ: что еще у них осталось общего, у него и Кузнечика, которого знал Слепой. Сфинксу все равно не хочется этого делать. Он приучил себя не заморачиваться излишней стыдливостью, но просьба Слепого вызывает у него какое-то ощущение неловкости. И все же, Слепой доверил ему свои тайны. Сфинкс у него в долгу. Он встает, снимает рубашку, отстегивает протезы. Слепой скользящим движением поднимается с дивана. Внезапно он оказывается очень близко от Сфинкса — ближе, чем необходимо, практически вплотную. У Сфинкса перехватывает дыхание. Белое лицо Слепого, завешенное черными прядями, едва не касается его лица, серебристые глаза полуприкрыты, ноздри раздуваются. Его здоровая рука вспархивает и дотрагивается до щеки Сфинкса, такая живая и стремительная, что вторая, загипсованная, выглядит по сравнению с ней особенно жалко и беспомощно. Сфинкс старается не поддаваться эмоциям, но это невозможно: слишком много всего, чувств и ощущений. Внутри у него как будто скручивается тугая нить, вот-вот порвется. Пальцы Слепого ощупывают его череп, пробегают по виску, исследуют линию носа. Сфинкс моргает, когда подушечки пальцев касаются его глаз. Это почти невыносимо. Слепой продолжает изучать его — губы, подбородок, кадык. Потом следует ниже, ощупывает одну культю, затем другую. Это не должно быть так интимно! Сфинксу кажется, что его тело — один обнаженный нерв, который беспощадно дергает Слепой, играет на нем. И когда он думает, что больше точно не выдержит, Слепой отступает. - Ну что? — спрашивает Сфинкс, одеваясь. Слепой выбивает сигарету из пачки, пожимает плечами. - Не знаю. Неужели ты полагаешь, что по культям можно узнать девятилетнего мальчика во взрослом мужчине? Сфинкс выдыхает. Внутри у него звенящая пустота. - Сделаю нам чай, — говорит он. * * * А ночью Слепой приходит к нему в постель. Сфинкс просыпается оттого, что худое жаркое тело прижимается к нему, длинные тонкие пальцы обнимают лицо. Он беспомощен без протезов и в темноте, а Слепой обладает всеми преимуществами. Он льнет к Сфинксу, обвивает его руками и всем телом, прижимается сухим, горячим ртом к его рту. Сфинксу удается вывернуться, прошептать яростно: - Я же говорил тебе, что я не такой! - Зато я такой, — говорит Слепой. Он сильный и цепкий, Сфинкс беспомощно ерзает под ним. Он способен еще боднуть головой — в заклеенный пластырем подбородок Слепого — но Сфинксу его жалко. И он знает, что Слепой понимает это. Слепой смеется тихим, злым смехом, прижимает ему горло загипсованной рукой и снова целует. Язык Слепого властно прокладывает себе путь в его рот. Сфинкс едва может дышать, когда Слепой наконец отпускает его губы. Кровь стучит у него в висках стыдом, злостью и невероятным возбуждением. - Зачем ты это делаешь? — шипит он. - А зачем ты притворяешься, что не хочешь этого? — едко отвечает Слепой. — Ты думаешь, я не почувствовал тогда, вечером... - Я жену не видел два года, — огрызается Сфинкс, и это такая жалкая отговорка, что Слепой начинает ржать, и почему-то Сфинкс тоже не может сдержать смех. Острые колени Слепого впиваются ему под ребра, узкий зад Слепого ерзает по его ногам. Сфинксу жарко, неудобно и восхитительно хорошо одновременно. - Уж лучше молчи, — говорит Слепой, — если все, на что ты способен, — это врать. - Кто бы говорил, — бросает Сфинкс ему в ответ, и Слепой ловит его губы, прикусывает нижнюю с намеком на угрозу: заткнись, или... Тонкая паучья рука Слепого скользит вниз, между их телами. Прикосновение заставляет Сфинкса взбрыкнуть снова. Слепой слегка отпускает его — достаточно, чтобы Сфинкс мог включить свет, даже вообще освободиться. Эта поблажка — тест для него. Чтобы он мог показать, чего же действительно хочет. Ну что же, значит, пришло время дать ответ. Сфинкс замирает — и в тот же момент рука Слепого обнимает его напряженный член. Сфинксу кажется, что сейчас он выскочит из собственной кожи. Он тянется вверх, к Слепому, прижимается к его костлявому телу, целует острое лицо, нос, трепещущие веки. Слепой на мгновение отшатывается, словно получил больше, чем ожидал, но потом Сфинкс губами чувствует его улыбку. Пальцы Слепого, кажется, обладают магическим знанием, находя именно те точки, где Сфинксу особенно требуется их присутствие — даже если до сих пор он сам об этом не подозревал. Играют с влажной головкой его члена, проводят ногтями по выступающей вене, уверенно стискивает яйца, пробегают между ягодиц и касаются ануса. Сфинкс замирает при мысли, что Слепой может потребовать — или предложить — нечто такое, к чему он еще не готов. Но Слепой как будто читает его мысли. Он сводит вместе их члены и скользит ладонью вдоль соединенных стволов. Сфинкс не может совладать с собой, бесстыдно прогибается в наслаждении, тычется в эту умелую, так правильно движущуюся руку. Слепой обнимает затылок Сфинкса загипсованной рукой, гладит его лысый череп, упирается лбом в лоб. Сфинкс чувствует его горячее дыхание на своих губах. Это пугающе хорошо, и в темноте, в молчании, Сфинксу вдруг так легко поверить, что все происходящее — самое естественное, что только можно представить. Что именно так все и должно было быть. Что он снова нашел Слепого — чтобы быть с ним вот так. Чтобы они по-новому могли узнать друг друга, стать ближе, чем когда бы то ни было. Это ужасно сентиментальная мысль, он чувствует, как глаза щиплет от слез, совсем несолидно всхлипывает — и кончает, они оба кончают одновременно. Сперма заливает пальцы Слепого и живот Сфинкса. Еще несколько мгновений Слепой сидит на нем, все так же прижимаясь лбом ко лбу, а потом соскальзывает на постель рядом. Сфинкс остро чувствует нехватку рук — обнять, прижать его к себе. К счастью, Слепой и так лежит совсем близко, и Сфинкс зацепляет его ноги своей. Они оба дышат в изнеможении. Потом Слепой вытягивает руку и проводит пальцами по его носу. - Ты так сопротивлялся, будто боялся, что я тебя изнасилую, — шепчет он. Сфинкс ловит губами край его ладони. Это нелепый жест, но в темноте, в такие моменты все дозволено. - А по-моему, я неплохо справился для первого раза, — отвечает он. - Для первого раза... — тянет Слепой. — В вашем Доме были странные порядки. Нет, это в вашем доме порядки были странными, думает Сфинкс, и, пожалуй, он не хочет знать, кто эти порядки заводил. - У нас же были девушки, — напоминает он. - Хм. Твоя жена ведь оттуда? - Да. - Представляю, что бы она сказала, если бы увидела, какие новые вещи ты тут без нее осваиваешь. Напоминание о Русалке кажется не очень уместным — но это же Слепой, думает Сфинкс. Тот Слепой, который самой большой ценностью в своей жизни считает нож, убивший его божество — а может быть, и друга тоже. Этот Слепой найдет способ даже в лучшие моменты ввернуть что-то, способное причинить боль им обоим. Он же не знает, что Русалка… Он ревнует. Слепой ревнует. Огонек нелепой самодовольной радости разгорается у Сфинкса в душе. - Нет, — говорит он. — Ты даже не представляешь, что бы она сказала. Слепой лежит рядом с ним, горячий, неудобный — сплошные локти и колени — и пахнет собой, и этот запах, теплый и пряный, сводит Сфинкса с ума. Ему кажется, что все, что было до этого — и, возможно, все, что будет после — оправдано, и он никогда ни о чем не пожалеет, потому что в его жизни было вот это. И еще он думает, что, может быть, лежа рядом с ним, Слепой все-таки узнал в нем Кузнечика, потерянного много лет назад. Почему-то Сфинксу хочется в это верить. С этой мыслью он проваливается в сон. * * * Утром он просыпается, как от толчка. Один. И в первое мгновение на него накатывает ледяной ужас. Ему все приснилось. Слепого не было с ним. Они по-прежнему чужие друг другу. Потом он слышит шум воды и треск электрической зажигалки на кухне и в облегчении зарывается в подушку. Слепой готовит завтрак, ловко управляясь с кофейником, тостером и сковородкой. Загипсованной рукой он одновременно умудряется держать сигарету. - Яичница тебя устроит? - спрашивает он. - Меня устроит все. И это сущая правда. Сфинкс не подходит к Слепому, чтобы обнять, как обычно делал с Русалкой, когда видел ее утром на кухне. Но ему кажется, что каждая клеточка его тела ощущает близость Слепого — когда они сидят за столом и завтракают, когда, допив кофе, закуривают и несколько минут блаженствуют в молчании под бормотание «Дорожного радио». - Я приду пораньше, — говорит Сфинкс, — у меня сегодня занятия только до обеда. Он уже почти забыл, как это приятно — знать, что кому-то не все равно, когда он вернется домой. Он тычет сигаретой в Слепого. - Тебе нужна нормальная одежда. По-моему, сегодня самый подходящий день, чтобы этим заняться. Одежда — это самое меньшее, в чем нуждается Слепой. Ему нужны документы. Хотя Сфинкс полагает, что это можно уладить. Слепой ведь никогда не считался Спящим, он просто исчез. Наверное, можно будет доказать, что теперь он вернулся. Еще ему нужно будет чем-то себя занять. Сфинкс не знает, чем занимался Слепой на другом круге, но не коробки клеил, это уж точно. И здесь он коробки клеить не будет. - У тебя мысли частят, как из пулемета, — говорит Слепой. — Я даже боюсь представить, что ты там так интенсивно думаешь. - Тебе не понравится, — отвечает Сфинкс и начинает смеяться, потому что это правда. И через пару секунд Слепой отвечает на его смех. * * * Они выходят из торгового центра с пакетами в руках, беззлобно препираясь по поводу сфинксова чувства прекрасного. Иногда замечания Слепого настолько точны, что Сфинкс готов поверить, что произошло чудо — и этот Слепой вдруг стал вспоминать что-то из жизни здешнего Слепого. Хотя, конечно, это не так. У них был один старт, но они пошли разными путями — или разными путями их повел Дом. Ну и, конечно, этот Слепой чувствует себя в Наружности вполне уверенно, в отличие от того. Они останавливаются, чтобы пропустить огромную серебристо-серую машину, выезжающую со стоянки. Автомобиль внезапно останавливается, окно открывается — и на Сфинкса смотрит пылающее лицо Черного. Тот хватает ртом воздух и выглядит так, словно его сейчас хватит удар. - Он что, вернулся? Разумеется, в этом весь Черный — обращаться к Сфинксу, а не к Слепому, как будто Черный не уверен в том, что Слепой достаточно дееспособен, чтобы ответить ему. Но сейчас Сфинкс рад возможности взять разговор на себя. - Привет, Черный, — отвечает он чересчур жизнерадостно. — Вот уж не думал тебя здесь встретить. - Это я не думал, — цедит Черный, — не думал, что увижу, как он бродит по магазинам. Слава Богу, Черный один, думает Сфинкс. Курильщик бы вообще не перенес такого зрелища. И, словно в ответ на эту мысль, заднее стекло машины тоже ползет вниз. Лицо Курильщика бледно-зеленого цвета, похоже, его тошнит. Лучше не бывает, думает Сфинкс. Конечно, он знал, что рано или поздно ему придется сказать остальным. Объяснить им хоть что-то, если не все. Но не сейчас! Он не готов, еще слишком рано... - Почему ты нам ничего не сказал? — требовательно спрашивает Черный. — Ты что, решил, что нам не нужно знать такую мелочь? Когда ты вообще собирался нас проинформировать? Сфинкс вздыхает. Похоже, Черный не угомонится. - Слепой, — говорит он, — познакомься. Это Черный... ну, Спортсмен. И Курильщик. Внезапно он задумывается о том, как же Курильщика звали на круге Слепого. В мире, где не было Сфинкса, чтобы дать ему имя. Возможно, там Эрик Циммерман так и остался образцовым жителем первой. Слепой улыбается. Это на редкость неприятная улыбка. На месте Черного Сфинкс бы поскорее поднял стекло и уехал. Вместо этого Черный приглашает: - Садитесь, нам же надо поговорить. Слепой делает шаг к машине, как будто что-то заинтересовало его, и Сфинкс волей-неволей следует за ним. Он садится впереди, а Слепой — на заднее сидение, и Курильщик, кажется, готов не просто забиться в угол, а вообще вывалиться из машины, лишь бы находиться от него как можно дальше. Глаза у него большие и жалобные — детские глаза на взрослом лице. Слепой наклоняется к нему, щерится, тянет носом воздух. - Пахнет Фазаном. Сфинкс знает, что он делает это нарочно. Но внезапно это идет на пользу ситуации. - С ним что случилось? — спрашивает Черный. — Он память потерял? На лице Курильщика расцветает облегчение. Слепой, потерявший память, — это какая-то санта-барбара, но, наверное, им легче принять что-то такое, чем то, что может рассказать им Сфинкс. - Вроде этого, — бормочет он в ответ. Они сидят в полутемном подвальчике. Черный крутит в руках стакан апельсинового сока и непрестанно пытается выкачать из Сфинкса хоть какую-то информацию. - Почему он вернулся? - Надолго? - Что с остальными? Потом вспоминает, что, согласно им же самим придуманной легенде, Слепой ничего не помнит, а значит, ответов не будет — и качает головой, словно не может поверить, насколько причудливо устроен мир. - Но он вообще не изменился, вообще… Я глазам своим не поверил. Мы-то постарели, а он все такой же. - Ничего общего, — цедит Курильщик сквозь зубы. Перед ним бокал коньяка, к которому он не притронулся, и гора изорванных на узкие полоски салфеток. - Он вообще ничего не рассказывал? — снова обращается Черный к Сфинксу. — А тебя он как узнал? - Избирательная амнезия, — комментирует Слепой. Голос у него такой острый, что Сфинкс не может понять: то ли его это все до крайности развлекает, то ли он на грани того, чтобы сорваться. Черный опять трясет головой. Сфинкс поворачивается к Курильщику и тихо говорит: - Спасибо тебе. Курильщик поднимает на него обреченный взгляд. - Не уверен, что хочу знать, за что ты меня благодаришь. Сугроб рваных салфеток перед ним продолжает расти. Слепой меняет позу: ставит ногу на диванчик и откидывается всем телом на Сфинкса, головой ему на плечо. Это нарочитый жест, которым Слепой то ли демонстрирует свое право собственности, то ли — как подозревает Сфинкс — высмеивает Черного и Курильщика. Хотя те никогда, на памяти Сфинкса, не прикасались друг к другу на публике. Черный хлопает глазами. - Он и в самом деле очень изменился, ты прав, Эрик. Слепой курит, тяжелый и теплый, и его волосы щекочут Сфинксу щеку. * * * На выходе из бара Черный предлагает отвезти их домой, но Сфинкс решает, что еще четверть часа в этой компании обойдутся ему слишком дорого в плане нервов. - Мы прогуляемся, — говорит он. Курильщик медленно поднимает стекло, глядя на них тоскливыми глазами. Потом они со Слепым бредут по улицам, и только почти возле дома Сфинкс, чертыхнувшись, вспоминает, что пакеты с покупками остались в машине. - Забавные у тебя друзья, — замечает Слепой, когда они входят в квартиру. Это первые слова, которые он произносит с тех пор, как они остались одни. — Похоже, у тебя — и у него — много друзей. Сфинкс не готов к тому отвращению, которое бьет наотмашь из слов Слепого. Ему казалось, что тот даже получал какое-то удовольствие от вечера. - Они могут быть и твоими друзьями, — говорит он. - Нет, — Слепой вспрыгивает на диван и забивается в угол, обхватывает руками колени. Его узкие ладони с длинными пальцами сцепляются в замок. В этот момент как никогда ярко он напоминает Сфинксу мальчика, оставленного им возле серой стены на одном из кругов. — Не обманывай себя, у тебя это плохо получается. Я никогда не буду им. Перестань искать его во мне. Сфинксу хотелось бы сказать, что на самом деле это не так. Но правда в том, что в те короткие моменты, когда ему кажется, что он узнает в этом Слепом своего Слепого, его сердце подпрыгивает от радости. - Ты думаешь, я не слышу, — продолжает Слепой, — каждый раз. «Он бы такого не сказал. Он бы так не сделал». Сфинкс устало садится прямо на пол возле дивана. Что он может сказать в свое оправдание? И нужно ли ему оправдываться? Слепой был его другом — как он может не сравнивать, не видеть разницы? Может быть, ему надо забыть все, что было раньше, чтобы этот Слепой не чувствовал себя в проигрышном положении? Наверное, он опять слишком громко думает, потому что лицо у Слепого заостряется и как будто стареет. - Ты знаешь, мне понравилось болтать со Спортсменом, — говорит он легким тоном. — Особенно потому, что на моем круге он уже три года, как мертв. Повесился в туалете за несколько месяцев до выпуска — не выдержал, что его травили всем домом. Конечно, я не думал, что он окажется таким слабаком, — мне это просто казалось забавным. И после короткой паузы он продолжает: - У тебя ведь есть еще друзья? Интересно будет с ними встретиться: возможно, я припомню, что я сделал с ними в моем мире. Сфинкс не может поднять на него глаз. Он не сомневается, что Слепой говорит правду, и знать это мучительно. Сцепленные руки Слепого совсем близко — Сфинкс может дотронуться до них, но не делает этого. Ему слишком страшно. Не того, чем Слепой был или что делал на своем круге — ему страшно не справиться со всем этим. Когда вечером он благодарил Курильщика за подсказанный ему путь, ему казалось, что нет ничего невозможного. И вот уже — так скоро! — он начал сомневаться… - Опять же, посмотрим, есть ли у кого-нибудь из них хоть кусочек мозга, чтобы понять, что ты их обманываешь, — говорит Слепой. — Хотя вряд ли. Они глупые и толстые, как пингвины, слишком привыкли к своей уютной, безопасной жизни. - Оставь моих друзей в покое, — просит Сфинкс. — Дело вообще не в них. - А в чем? — Слепой наклоняется к нему. — В чем? В нас с тобой. Но почему-то он не может этого произнести. - Зачем ты вообще вытащил меня оттуда, — говорит Слепой, и это даже не вопрос. Сфинкс смотрит на него и отвечает твердо: - Если бы мне пришлось выбирать еще раз, я сделал бы то же самое. Но, наверное, этих слов слишком мало, и произнесены они слишком поздно. Безумная улыбка играет на лице Слепого, забытая сигарета дымится в пальцах. * * * Утром, когда Сфинкс уходит, Слепой еще спит. Или притворяется спящим, но Сфинкс решает его не трогать. А когда он возвращается с работы, Слепого нет. На самом деле, Сфинкс боялся этого — до тошноты, до перехваченного горла — весь день, пока вел занятия. И уговаривал себя, что все равно не сможет ничего изменить, даже если бросит сейчас все и помчится домой. Но когда он входит в опустевшую квартиру, боль пронзает его насквозь, как железный штырь — в самое сердце. Сфинкс падает в кресло и смотрит на неубранную постель Слепого, вмятину от его головы на подушке, полную окурков пепельницу на подлокотнике. Кажется, если человек оставил такие явные следы своего пребывания, он не может просто исчезнуть. Он должен вернуться. Вернуться и занять свое место. Но Сфинкс — специалист по потерям. Он знает, что это ничего не значит. Это лишь осколки памяти, за которые ему придется хвататься долгое, долгое время — в одиночестве. С неожиданной яростью он пинает пакеты с вещами Слепого — Черный завез их ему на работу. Его злость требует выхода: хочется стряхнуть на пол, покрушить и растоптать все, что он видит, остаться в груде осколков. Но от этого не станет менее больно. - Как я устал, что все уходят, — шепчет он. Однако, в нем, наверное, живет какой-то несокрушимый оптимизм. Или способность к самообману. После первого приступа отчаяния Сфинкс напоминает себе, что он умеет ждать. И, похоже, ему опять придется оттачивать этот навык. Он честно ждет до позднего вечера. Смотрит в окно, несколько раз подходит и открывает входную дверь — вдруг Слепой решит вернуться, но не захочет нажать кнопку звонка, с него станется. В одиннадцать Сфинкс начинает обзванивать больницы, отделения милиции и морг. Он звонит Черному и Курильщику — на тот случай, если они вдруг что-то знают. - Ну а чего ты еще ожидал? — говорит Черный. — Наверное, он вернулся обратно. - Он не мог вернуться обратно! — срывается Сфинкс. Трубку берет Курильщик и, в кои-то веки, не задает вопросов — просто обещает воспользоваться связями и сообщить, если что. После этого Сфинкс втягивается в какую-то больную рутину. Днем он работает — это те часы, когда он наиболее близок к нормальному состоянию. Дети не простят, если голова у него будет занята чем-то другим, и Сфинкс изо всех сил старается сохранять контроль над собой. А вечером он опять звонит по всему списку мест, где может и боится обнаружить Слепого. В больнице его уже узнают, обещают позвонить в случае чего, но Сфинкс все равно каждый день проверяет сам. Он уже посетил все злачные места в городе — такие, где, по его мнению, этот Слепой мог бы чувствовать себя как рыба в воде. Ничего, нигде ничего. Тогда он просто нарезает круги по району, будто надеется, что чудо повторится, и он снова увидит Слепого, бредущего по улице. Чудеса дважды не происходят. Зато, когда Сфинкс возвращается домой после этих «прогулок», он уже достаточно вымотан, чтобы свалиться в постель и отключиться, не боясь бессонницы. Единственное, что поддерживает его — это твердая убежденность, что Слепой все-таки жив. Жив и в этом мире. Сфинкс ощущает это тонкой нитью, связывающей их двоих — запутанной, но прочной. И он знает, что Слепой тоже чувствует эту нить — и упрямо тянет за нее, пытаясь разорвать. Или проверяя ее надежность. Сфинкс не знает, как долго она выдержит. Может быть, когда-нибудь натяжение ослабнет настолько, что Сфинксу перестанет быть так больно. Он привыкнет жить без Слепого — он умеет привыкать — и приступы тоски все реже будут охватывать его. Его жизнь станет прежней — почти. Почему-то этого он боится больше всего. Он не перестилает кровать Слепого. На самом деле, он делает то, чего никогда от себя не ожидал и в чем никому бы не признался. Он засыпает в этой постели, не сняв протезы, и прижимает к груди рубашку, которую носил Слепой. Ему хочется верить, что так он чувствует его запах — слабый, он же не может сохраняться вечно, но он все-таки есть. И это дает Сфинксу силы прожить еще один день. * * * Когда он открывает глаза и видит в рассветном сумраке, что Слепой сидит на корточках возле дивана, ему кажется, что это продолжение сна. Таких снов, чудесных в процессе, но очень мучительных при пробуждении, было немало, и Сфинкс зажмуривается — то ли для того, чтобы спать дальше, то ли для того, чтобы окончательно проснуться. Но когда он снова поднимает веки, Слепой по-прежнему здесь. На нем незнакомый свитер, волосы чуть короче и, видимо, познакомились с ножницами, на руке больше нет гипса. Слишком много деталей, чтобы это было сном. - У тебя дверь не заперта, — говорит Слепой. - Я знаю, — отвечает Сфинкс. — У тебя же нет ключей. Слепой вздыхает, осторожно кладет ладони на протез Сфинкса, а потом прижимается лбом — к своим рукам и к пластику протеза. - Тебя так долго не было в моей жизни, — бормочет он, — и я прекрасно без тебя обходился. Нет никаких причин, почему я снова не смог бы жить без тебя. Но я попытался… и у меня не получается. Это удивительно близко к тому, что Сфинкс передумал за все эти дни: ведь он же провел годы без Слепого, и вполне успешно, так отчего же теперь впадает в такое отчаяние? Похоже, их настигло одно и то же откровение. Судорожный смешок застревает у него в горле. - Когда тебя не было, — продолжает Слепой, — все было в порядке. Но теперь ты есть — и я не могу без тебя. Сфинкс тянется, приподнимает его лицо и осторожно целует что-то произносящие губы. И Слепой хватается за его шею, словно тонет. Руки, волосы, свитер — у него все холодное. Сфинкс тащит его к себе, в постель — чтобы согреть и потому что хочет ощущать его всего, целиком. Та самая рубашка, которую он прижимал к себе все эти ночи, путается между ними. Пальцы Слепого летают по его лицу, впитывают в себя черты, вспоминают на ощупь. Сфинкс ловит его руку, дышит на замерзшие пальцы. Слепой издает короткий звук, похожий на всхлип, упирается лбом ему в плечо, будто на мгновение силы оставили его. Сфинкс держит его, обхватив протезами. Все в порядке, думает он и надеется, что Слепой его слышит. Все хорошо. Я здесь. Ты здесь. Когда Слепой поднимает голову, на щеках у него горят два алых пятна. И вид у него голодный и жадный, он целует Сфинкса, почти кусая — будто ждал слишком долго и теперь у него не хватает терпения на нежности. Но Сфинкса это вполне устраивает. Его протезы недостаточно ловки, чтобы справиться с одеждой в таком положении, и Слепой помогает им обоим. Он вытягивается вдоль тела Сфинкса, прижимаясь к нему полностью — грудью, пахом, ногами. Сфинкс чувствует, как он дрожит, и эта дрожь эхом отдается в его собственном теле. Слепой просовывает между ними руку. Сфинкс закусывает губу. Ему страшно, но ни за что на свете он не хотел бы, чтобы Слепой сейчас остановился. Слепой прикусывает ему мочку уха — сильно, чуть не до крови — а потом встает. Без него так холодно и пусто, что Сфинкс едва удерживает возмущенный возглас. Слепой уверенно шлепает на кухню, скрипит дверца шкафа. Он возвращается и бросает на кровать бутылку оливкового масла. - Мать твою, — вырывается у Сфинкса. - А ты что думал? — скалится Слепой. — Не все так просто. Он снова ныряет в постель, зарывается лицом Сфинксу в шею, кусает, целует и лижет. Его язык, его губы и руки везде, и к тому времени, когда его скользкие от масла пальцы проникают между ягодицами Сфинкса, тот уже согласен на все, лишь бы он не останавливался. Все пять его чувств настолько перегружены, что он почти не может сказать, больно ему, хорошо или все одновременно. Он знает одно — никогда ему не было так. И то, что Слепой делает сейчас с ним — то, что они делают вместе — это самое правильное, что происходит в его жизни. Слепой скользит ладонью по его члену, сжимая тесно и властно, ускоряя ритм в унисон со своими движениями. И целует его в губы как раз в тот момент, когда волна наслаждения накрывает Сфинкса. Потом они лежат сплетенные, мокрые от пота, вымазанные маслом и спермой Сфинкса. Одежда сбилась в единый ком с одеялом, но ни один из них не стремится пошевелиться. - Не больно же? — шепчет Слепой; у него это получается странно стыдливо — по контрасту со всем, что он делал до этого. - Просто агония, — мрачно откликается Сфинкс. Они смеются. - Привыкнешь, — обещает Слепой. - Ты меня утешаешь или угрожаешь? - За кого ты меня принимаешь? Я просто пытаюсь быть деликатным. - Да ты вообще настоящий джентльмен. Они снова смеются. Это ничего не значащие, уютные слова — но Сфинкс слишком хорошо помнит, сколько одиноких, отчаянных часов он провел в этой постели. Возможно, это было нужно для того, чтобы сейчас он мог в полной мере почувствовать радость от того, что Слепой вернулся. Только он знает, что следующего раза не перенесет. - Пожалуйста, — говорит он, — не уходи больше. И Слепой уже не смеется. Несколько мгновений он молчит, а потом Сфинкс чувствует его горячее дыхание на своем плече. - Не уйду. Я обещаю, — говорит он. * * * Сфинкс просыпается оттого, что Слепой тихо, но настойчиво тянет его за ремень протеза. - Что? — он сонно моргает, поворачивается — и видит Русалку, стоящую возле их кровати. Сердце у него сжимается от боли. - Зачем ты пришла? — шепчет он. Волосы Русалки белы как снег, а вокруг глаз собрались глубокие птичьи лапки морщинок. Она все еще выглядит легкой и тонкой, как подросток — но ее руки покрыты высохшей, пергаментной кожей. И только взгляд у нее по-прежнему живой и ясный. Полчаса спустя Сфинкс сидит на кухне, свесив голову на руки, а Русалка гремит сковородками и кастрюлями, выкладывает на разделочную доску продукты. Сфинкс вполне уверен, что всего этого не было у него в холодильнике, но у Русалки свои секреты. - Не надо, — слабо говорит он. — Не трать время. - Ну уж нет, — отвечает Русалка. — Раз я здесь, я могу в кои-то веки покормить своего мужа, о котором у меня так редко получается заботиться. Она очищает картошку одной непрерывной спиралью и наконец отвечает на вырвавшийся у Сфинкса вопрос: - Как я могла не прийти. Я же знала, что могу помочь. Может быть, это и так. Проблема в том, во что ей обойдется эта помощь. В первые разы, когда Русалка приходила к нему в Наружность, Сфинкс был как дурак, ничего не замечал. Не замечал, что каждый ее визит к нему стоит ей годы и годы жизни. Русалка потом смеялась и говорила: «Ты мечта любой женщины. Какая жена не хотела бы оставаться в глазах мужа неизменно молодой и прекрасной». Сфинксу это вовсе не казалось смешным. Особенно когда не замечать очевидного стало невозможно. Он не знал... когда он делал свой выбор — и когда утверждал, что Русалка выберет то же самое, что и он — он не знал, какова будет цена. «Все правильно, — говорила Русалка. — За все нужно платить. По крайней мере, мы можем получить то, что хотим». Но за радость их свиданий платить приходилось ей, не ему — и это принять было сложнее всего. В последний раз они договорились, что она больше не будет приходить. Все зашло слишком далеко: пребывание в Наружности становилось для нее слишком опасным. - Прости, — говорит он. — Я заставил тебя волноваться. Но тебе действительно не нужно было приходить. Я бы справился. - О, — она улыбается, откидывая с лица прядку волос с крохотным колокольчиком на конце, — я говорила вовсе не о помощи тебе, мой несколько эгоистичный муж. Тот, кому я могу помочь — это мальчик в соседней комнате. Дверь в комнату приоткрыта, и Сфинкс слышит оттуда приглушенный звук телевизора, чувствует, как тянет дымом от сигарет Слепого. Он в удивлении смотрит на Русалку. - Как помочь? - Лес, — отвечает она. — Я чувствую, что Лес заперт в его голове. Я могу выпустить его. Сделать так, чтобы он снова смог бывать там. - Нет! — вырывается у Сфинкса. Он отвергает, отталкивает эту идею еще до того, как успевает задуматься, почему именно. Но правда в том, что он уже уступил Лесу одного Слепого. Он не хочет потерять и этого. Конечно, все может быть не так плохо, ведь Слепой много лет жил на два мира, возможно, он вообще бы не ушел, если бы не был вынужден. Но одна мысль о том, что этот Слепой будет уходить по ночам, а возвращаться пахнущим опавшей хвоей, кровью мелких грызунов и подгнившей грибницей вызывает у Сфинкса тошноту. Не хочу. Не отдам. Русалка терпеливо ждет, пока он борется с эмоциями. - Тебе не кажется, что это не тебе решать? — тихо спрашивает она. — Ему это нужно. Ты же видишь, как ему тяжело. Это ломает его. Он не может выправиться, пока не примет Лес внутри себя. Сфинкс грызет пластиковые костяшки пальцев, отказываясь признать ее правоту. Дом, Лес — что они дали Слепому? Они пытались поглотить его полностью и в результате лишили его всего, даже людей, которых он любил. Но если Лес, отвергнутый Слепым — это что-то вроде болезни, разрушающей его, не дающей развиваться в полную силу, если выпустить его — значит помочь Слепому, позволить ему идти дальше... конечно, это должно быть сделано. - Я многим ему обязана ему, — говорит Русалка, мимолетно касаясь похожего на фруктовую косточку колокольчика. — Благодаря ему я узнала тебя. И заплатила за это молодостью и красотой, думает Сфинкс. Чем мы заплатим за освобождение Леса? Но если Русалка считает, что это правильно... - Теперь я могу выплатить долг, — говорит она. - Хорошо, — отвечает Сфинкс. — Делай. Делай то, что нужно. Она подходит, прижимает его голову к груди. Сфинкс осторожно смыкает протезы вокруг ее по-птичьи хрупкого тела. - Я знала, что ты все поймешь, — произносит она и уходит в комнату. Туда, где ее ждет Слепой. День клонится к вечеру, за окном темнеет. Гора окурков в пепельнице перед Сфинксом растет. Он слушает радио, чтобы не прислушиваться к невнятному гулу голосов, доносящихся из комнаты. Русалка возвращается к нему. Она выглядит почти прозрачной. Пышная копна волос кажется слишком тяжелой для нее. На ее губах грустная улыбка. - Он отказался, — говорит она. — Я не смогла его убедить. Сфинкс смотрит на нее в неверии. - Но почему? - Наверное, услышал, что ты тут ревел «нет», как раненый бизон, — в ее голосе насмешка и нежность. Сфинкс вскакивает на ноги. - Я его уговорю. Он не понимает — я ему объясню. Она останавливает его жестом. - Он все понимает. Он сказал, что справится с этим. С «этим»... с Лесом, который стучит в его черепную коробку, требуя выхода, ломая и калеча его, когда он отказывается подчиниться. Что ж, если Слепой сказал, что справится, — значит, так оно и есть. У него хватит сил выйти победителем при любом раскладе. - Прости, — говорит Сфинкс. - Нет, — Русалка качает головой. — Может, оно и к лучшему. Может, это я слишком стремилась расплатиться с долгами и пыталась сделать что-то ненужное. Но я рада, что еще раз увидела тебя... вас. Она протягивает Сфинксу руки — и он обнимает ее, утыкается лицом в пушистые волосы. Русалка гладит его по спине, по плечам теплыми легкими ладонями. - Мне пора, — шепчет она, и он разжимает руки. Он знает, что когда она говорит так, ей действительно пора уходить. И он не должен делать это еще более мучительным, пытаясь задержать ее подольше. Даже если это последний раз, когда они видят друг друга. Русалка подходит к входной двери, открывает и исчезает за ней. Нет ни звука работающего лифта, ни шагов по лестнице, и Сфинкс знает, что не имеет смысла смотреть в окно и ждать, когда она выйдет из подъезда. Она всегда появлялась из ниоткуда и уходила в никуда. Всегда... никогда. Он садится на пол прямо в коридоре, плечом к дверному косяку. Из комнаты бесшумно приходит Слепой. Садится рядом, спиной к спине, откидывает голову, прижимаясь затылком к его лысому черепу. Щелкает зажигалка, и Сфинкс чувствует фильтр сигареты, прижатый к его губам. Он делает затяжку и слышит, как Слепой выдыхает дым. Они сидят и курят в молчании, опираясь друг на друга. Рука Слепого касается его протеза. Сфинкс не чувствует этого, но знает, что она здесь. И это самое главное. Конец