Игра сноходца

Утреннее солнце пробивалось сквозь узкие окна рабочего кабинета лорда Эддарда Старка. Лучи мягко ложились на массивный дубовый стол, заваленный свитками, пергаментами и печатями. В комнате стояла напряжённая тишина, нарушаемая лишь скрипом пера — Эддард сосредоточенно выводил строки на бумаге. Раздался стук в дверь. — Входи, — коротко бросил он, не поднимая головы. Дверь скрипнула, впуская Джона Сноу, бастарда благородного лорда Эддарда. Он нерешительно шагнул внутрь и замер, едва переступив порог. Его лицо было серьезным, в глазах читалось напряжение, но он старался держаться прямо. — Отец, могу я поговорить с вами? — спросил он, голос звучал сдержанно, но твёрдо. Эддард отложил перо и поднял на сына внимательный взгляд. Некоторое время он молчал, оценивая выражение лица Джона. Затем кивнул на стул напротив. — Садись. Джон сел, но явно не мог найти себе места. Его руки сжались в кулаки, взгляд метался от отца к столу. Эддард терпеливо ждал. Джон Сноу всегда чувствовал себя чужаком в Винтерфелле. Холодные взгляды Кейтилин Старк напоминали ему, что он бастард, несмотря на учтивость её поведения. Даже тёплое отношение Брана и Арьи не могло стереть эту тонкую грань, а Санса смотрела на него с едва скрытым пренебрежением. Но хуже всего была жалость. Она проскальзывала в глазах Робба, в словах Арьи и даже во взглядах Эддарда, словно отец хотел извиниться за то, что нельзя исправить. Жалость разъедала Джона изнутри, превращая его место в семье в тень, от которой он жаждал вырваться. — Что у тебя на уме? — наконец спросил Эддард, не сводя с него взгляда. Джон глубоко вдохнул, собирая в себе всю решимость, затем твёрдо произнёс: — Я хочу присоединиться к Ночному Дозору. Эддард не ответил сразу. Его лицо оставалось непроницаемым, словно высеченным из камня, но глаза чуть сузились, выдавая напряжение. Он уже слышал эти слова раньше. Последние несколько месяцев Джон вновь и вновь возвращался к этой теме, упорно доказывая, что его место на Стене. — Думаешь там твое место, значит? — медленно переспросил Эддард, облокотившись на стол. В его голосе не было ни осуждения, ни насмешки, только бесконечная усталость и сожаление. — Да, отец, — Джон кивнул, чувствуя, как от напряжения дрожат плечи. — Я думал об этом долго. Я верю, что там я смогу найти себя Когда парень был совсем маленьким, он мечтал о другом. Джон представлял, как однажды отец признает его своим законным сыном. Не бастардом, а Старком. Он видел себя бок о бок с Роббом, управляющим Винтерфеллом, принимающим решения, достойные сына Севера. Или, возможно, отец дал бы ему собственный замок — один из тех, что пустовали после Восстания Баратеона, разбросанные по бескрайним просторам Севера. Но с годами мечты развеялись, растаяли, как снег на солнце. Джон начал понимать реальность. У скольких лордов, по всем Семи Королевствам, есть бастарды? Почти у каждого, и часто не по одному. Джон знал, что ему ещё повезло. Его отец был человеком чести. Он не бросил ребенка на произвол судьбы, как сделали бы многие, а привел его в Винтерфелл, воспитал вместе с законными детьми, стараясь не делать различий. И всё же различия были. Джон чувствовал их в каждом взгляде Кейтилин, на каждом празднике, когда он отступал в тень, чтобы не нарушать гармонию семьи своим присутствием. Он понимал, что отец сделал всё, что мог. Но даже этого было недостаточно, чтобы стереть черту, которая отделяла его от остальных. И теперь Джон больше не мечтал. Он жаждал только одного — найти своё место. Место, где не будет жалости. Место, где он сможет быть кем-то большим, чем просто бастардом. Эддард нахмурился, встал и прошелся по комнате, остановившись у окна. Его силуэт вырисовывался на фоне утреннего света. — Ты молод, — сказал он наконец. — Жизнь на Стене — это не сказка о доблести и чести, Джон. Это суровый долг. Нет семьи. Нет свободы. Только клятва и холод. — Я знаю, — твёрдо ответил Джон, поднимая взгляд. — Но там меня никто не будет жалеть и смотреть… - парень осекся. Эддард медленно обернулся. — Как на бастарда? — спросил он. Джон почувствовал, как его лицо заливает горячая волна. Он отвернулся, пытаясь найти слова, но, в конце концов, просто кивнул. — Я не хочу, чтобы на меня смотрели так, как… как Кейтилин. Как Робб. Как… — его голос дрогнул. — Даже вы иногда смотрите на меня, как будто... — Как будто я виноват? — спокойно закончил Эддард. Парень часто размышлял о том, как могла бы сложиться его жизнь, если бы лорд Эддард оставил его с матерью. Кто она была? Крестьянкой, живущей в убогой хижине где-то на бескрайних просторах Севера? Или знатной дамой, чей роман с Эддардом был тайной, покрытой мраком? А может, его мать была простой шлюхой? — Ты думаешь, я не понимаю? — продолжил Эддард, его голос стал тише. — Я привел тебя сюда, чтобы дать тебе жизнь, которой у бастарда не бывает. Я дал тебе семью, кров, уважение. Но я не могу изменить того, что ты родился вне брака. Джон вскочил. — Я благодарен вам, отец! — воскликнул он. — Вы сделали для меня больше, чем кто-либо другой. Но я не могу оставаться здесь! Я не могу жить, зная, что мое место — всегда в стороне! В то время шла война — Восстание Роберта Баратеона, направленное против Безумного короля Таргариена. Эддард Старк, как ближайший соратник Роберта, вместе с другими бунтовщиками находился на грани между жизнью и смертью. Так что вариант, что мать Джона была обычной шлюхой из борделя, с которой знатный лорд провел ничего не значащую ночь перед очередной битвой, казался вполне правдоподобным. Но если это так, кем бы стал Джон? Где он мог бы оказаться, если бы рос в каком-нибудь борделе, например, в Долине или на жарком Юге, в Дорне? В лучшем случае — наёмником, привыкшим проливать кровь ради звонкой монеты, холодным и ожесточенным. В худшем — вором или разбойником, скрывающимся по трущобам. А может, он пошёл бы по стопам матери? Работал бы с детства в борделе, обслуживая богатых извращенцев, которых на юге, как ходили слухи, было предостаточно. Эти мысли жгли Джона, как морозный ветер. Он не знал правды о своей матери, и, возможно, никогда не узнает. Но одно было ясно: кем бы она ни была, его жизнь была бы совсем иной. Мрачной, беспросветной. И несмотря на все трудности, которые он испытывал в Винтерфелле, Джон понимал: отец дал ему шанс жить лучше. Эддард долго смотрел на Джона, в его взгляде смешались строгость и печаль. — Ты не понимаешь, что значит дать клятву Дозора, — наконец произнес он. Голос был ровным, но за ним скрывалась тяжесть, словно каждое слово вырезалось из камня. — Это не выбор, от которого можно отказаться. Это навсегда. — Я готов, — ответил Джон. Его голос звучал твёрдо, но в этой твёрдости сквозила юношеская неугомонность, которая пробивалась сквозь уверенность. Эддард вздохнул, подошел к окну и остановился, глядя на серый двор Винтерфелла. — Ты ещё ничего не видел в этом мире, Джон, — сказал он, и в его словах появилась усталость, будто они обращались не к сыну, а к ветру за окном. — Ты не знаешь ни радостей, ни горестей. Ты слишком молод, чтобы понимать, от чего отказываешься. — Но я знаю, кто я, — тихо, но твёрдо ответил Джон. — Здесь я всегда буду бастардом. А там, на Стене, я могу стать кем-то большим. Эддард не двигался, молчал, словно хотел найти слова, которых не существует. Он повернулся медленно, его лицо оставалось неподвижным, но глаза выдали напряжение. — Ты уверен, что это твой путь? — спросил он, и в голосе звучал скрытый вызов, как будто он надеялся услышать ответ, который не придёт. — Да, — ответил Джон, не отводя взгляда. Эддард подошёл ближе. Его шаги были тяжёлыми, словно этот момент несёт с собой куда больше, чем решение сына. Он положил руку на плечо Джона. — Хорошо, — сказал он наконец. Голос стал низким, почти шёпотом, как в храме. — Но запомни: когда ты уйдёшь, пути назад не будет. Когда ты станешь братом Ночного Дозора, двери Винтерфелла будут для тебя закрыты. — Я понимаю, — тихо ответил Джон, и в этих словах прозвучала неуверенная твёрдость молодого человека, ещё не испытавшего цену выбора. Эддард сжал плечо сына сильнее. В его взгляде мелькнула боль, слишком глубокая, чтобы её можно было выразить словами. — Тогда иди, — сказал он, его голос дрогнул едва заметно. — И пусть боги хранят тебя. Джон кивнул, опустил голову и, не говоря больше ни слова, вышел из комнаты. Дверь закрылась за ним с тяжёлым звуком, словно отсекая что-то навсегда.