Кажется

Чимин говорит ему тогда: не надо. Чонгук думает потом, что да, не надо было, он наебнулся по всем параметрам, навернулся смачно и очень больно, раздолбав себе колени, а по сути — вывернув к чертям клетку грудную ребрами наружу. Что да, он идиот, последний и круглый идиот, потому что кем еще может быть человек, вляпавшийся в Мин Юнги. Вляпавшийся — иначе и не скажешь. Чонгук все еще не понимает, не знает, не хочет разбираться. Лишь раз за разом подставляет вторую щеку, а иногда — шею, потому что Юнги нравится, как смотрятся его пальцы на чужой коже точно под кадыком. Он помнит, как они познакомились. Не потому, что это было охуеть каким событием необычным, а потому, что месяц после все было… (Нормально.) (По-человечески.) (Нет?) Тэхен говорит ему тогда: обойди стороной и иди, куда шел. Тэхен, у которого долбоебизм вместо крови в венах бьется сердцем задохнувшимся, говорит ему обойти стороной. Чонгук правда слушает. Слушает и делает по-своему, потому что у него в венах юношеский максимализм нерастраченный хлещет, затыкая пломбами артерии. Чонгук слушает и все еще не понимает, не знает, не хочет разбираться. Просто снова и снова ныряет с головой в нефть вместо океана, что ему в мелодрамах по телевизору обещали, и подставляет запястья, а иногда (всегда) — душу, чтобы на ней рубцы новые оставили. Он помнит, как они с Юнги познакомились. Вовсе не по той причине, что это было самым значимым днем в его жизни, а потому, что поцелуи чужие тогда были куда более туда, в душу, до раскроенной груди от переполняющего тепла. Потому что по-настоящему. (Нет.) (Навылет.) (Вхолостую.) У Мин Юнги растраченная молодость стершимися отпечатками на кончиках пальцев жжется, у него внутри сгинули галактики целые (наверное, без звезд), там сгинул сам Чонгук (звезда единственная), там сдохло все, что даже жизни не имело до. Чонгук знает. Видит. Видел. Но у Чонгука на запястьях цепи звенят из юности зеленой, у него по всей коже следы красные от тех «не надо», которые услышал, но все-таки нет. У Мин Юнги внутри нет ничего. Он сломался, наверное. Чонгук знает. Узнал. Но не бежит, не пытается забрать сердце свое из рук чужих (опасно), а лишь ближе прижимается грудью пустой к груди, наполненной собой, и думает, что пиздец, господи, зачем ты так. Зачем так, господи. Хосок говорит ему тогда: хорошо подумай, прежде чем. Чонгук думает, правда. О том, что не думает совсем. Просто идет вперед по ненакатанной и врезается в тупик. Тупиком сердце Мин Юнги оказывается, которое лицемерит, лжет, играет роль непонятную и дергает сердце напротив за собой в нефть вместо океана. Он помнит, как они познакомились. Помнит запах сигарет, что змеей закручивался вокруг запястий и прятался под рукавами рубашки, помнит, как жглась мята на языке и в затылке мыслью смазанной, как выворачивались артерии наружу, пломбами кровавыми плюясь, как хотелось сдохнуть, но не просто, а вот там, в пропасти предложенной. Чонгук видел. Не сразу, может, но видел он, слышал он, чувствовал он. Но у Чонгука молодость нерастраченная чувствами невыкричанными по губам мажет, жжется мятой чужой на языке, и не может, не может он никак не сигануть туда, куда показали. У Мин Юнги внутри Вселенная была когда-то. Чонгук застал лишь волну остаточную после взрыва Сверхновой, но ему нормально, ему охуенно, у него отпечатками пальцев чужих на шее алеет, у него в груди пустой любовь неправильная долбится в воздух куда-то, у него в голове ветром завывает пронзительно и в три слога: Мин-Юн-Ги. Мин Юнги любить не умеет. (Нет.) (Умеет.) (Но любовь его сдохла давно, и ей гроб сколотили.) Джин говорит ему тогда: не губи себя ради хуйни. Чонгук кивает, соглашается, чуть ли не честь отдает, а сам идет и губит. Но не ради хуйни. Потому что в Мин Юнги хуйни нет. В Мин Юнги галактики мертвые, звезды потухшие, жгучая пустыня мексиканская на кончике языка кусается, текилой обжигается. В Мин Юнги все и ничего одновременно. В нем касания легкие утром сонным по волосам ладонью и кровь вдоль ран каплями тяжелыми, что срываются вниз, громко срываются, капают на паркет, разбиваются вдребезги, как все «не надо», что ему тихо кричали на выдохе последнем в самые уши. Он помнит, как они познакомились. Как упал, не успев споткнуться. Как падал все ниже, еще и еще, но дна так и не коснулся. Потому что в Мин Юнги дна нет. Он его истер. Он его сжег вместе с галактиками внутри, лишил дыхания и убил, спрятав шанс последний в выдохе непрошеном, который Чонгук ловит, ловит, как обезумевший, потому что жить хочет, потому что хочет жизнь дать и не себе вовсе. Он умереть готов миллион раз, лишь бы Сверхновые чужие заткнулись нахуй и перестали сгорать к чертям, круша все вокруг. В Мин Юнги слишком много. Слишком много «ничего» и «запредельно», потому что мертвые галактики плюются пеплом, красят в серый с головой, хотят жить в смерти, а Чонгук дохнет следом в любви своей запредельной такой же, которая не мертвая, как галактики чужие, а живая настолько, что жизнью этой подавиться можно. Мин Юнги живой на самом деле, честно. Просто Чонгук себе все придумал. Придумал, пытаясь объяснить кровь на руках чужих и своих. Придумал, загнав в себя в гроб из любви своей больной и предельной до невозможного. Настолько, что кровь на запястьях не красная вовсе, а цвета другого совсем, наукой еще не открытого. Чонгук срывается иногда. Мажет цветом не-красным по ключицам чужим, кусает губы свои-не-свои, выжимает из них жизнь утопившуюся в нефти давно, сжимает пальцы дрожащие на шее напротив, давит, отпускает, давит снова, смотрит на отпечатки не-красные на белом почти, давит снова и дохнет, подыхает разом, потом что жизнь из Юнги даже по капле не выжать уже. Юнги любит, но любовь его больна смертельно, она в гробу давно уже, она сгорела вместе с вакуумом миллионы лет назад, чтобы жизнь дать тому, что жизни не имело. Чонгук срывается часто. Он не может больше. Он весь в человеке другом, в нем самом ветер свищет и не заполнить ничем, в нем гроб чужой покоится с галактиками истлевшими, и давит он, и легкие рвет, и проваливается вниз, расширяя пустоту внутри. Чонгук срывается постоянно. Он берет грубо, он не церемонится, он выбивает самое — что умерло задолго до него, — он отталкивает от себя руки чужие с жизнью остаточной и тянет их сам, сжимает на горле самом, выжимает хрип, крик, шепот, что угодно. В Мин Юнги нет ничего. В нем только желание убить вслед за собой. Он руки к шее Чонгука не тянет уже, но Чонгук задыхается все равно — от любви своей живой, от любви мертвой чужой. Он помнит, как они познакомились. Помнит широкую улыбку Юнги, помнит запах лайма на пальцах, помнит счастье сердцем надрывающимся бьющееся в груди, помнит боль сладкую на нижней губе от укуса чужого, помнит дым внутри от галактик сгорающих. (Но разве его галактики были мертвы?) (Разве жизни его не хватало на двоих?) (Нет.) Чимин говорит: «не надо», а у Чонгука все «не надо» кислородом в легких оседают. Тэхен просит: «обойди стороной», а у Чонгука юность умирающая ударами последними в горло бьет. Хосок советует: «подумай хорошо», но Чонгук думать уже не умеет, зато учится дышать в вакууме галактик сдохнувших. Джин боится: «не губи себя», но Чонгук сгубил себя давно уже в попытках заткнуть собой дыру чужую. В Мин Юнги и правда дыра зияет. В нем умерло что-то. (Кажется, это был Чонгук.)