не оборачивайся

юкхей приходит к нему каждый вечер, когда сон уже сцепляет веки своими тисками словно скрепками, приходит, садится на край кровати — та ноет от старости, скрипит под чужим телом, раскалывая застоявшуюся в воздухе тишину своими вздохами — и тянется к донхёку. тот прячется от мира за закрытыми окнами, за плотными тёмно-синими шторами, за запертыми наглухо дверьми, и только юкхею доступ открыт всегда. донхёк просто не может ему запретить — тот всё равно появится в одно и то же время, затянет рассказы-колыбельные о том, как скучает, и о том, как донхёку под силу это изменить в пару секунд. юкхей говорит тихо, вливаясь в уши бархатом своего низкого голоса, проходится по светло-рыжим волосам тяжёлой рукой, греет горячими ладонями донхёковы щёки, хватается пальцами за подбородок — подушечкой большого скользит по губам. юкхей просит (умоляет) пойти за ним, юкхей обещает: «всё будет хорошо, ты только решайся скорее». когда донхёк просыпается по утрам, юкхея рядом уже нет.

***

раньше всё было по-другому: юкхей мог нагрянуть в любое время дня и ночи, устало заворчать прямо с порога, начать жаловаться на универ, на работу и вредного босса и вздыхать как старик лет семидесяти через каждую секунду. донхёк от этого всегда поникал мрачнее тучи и сжимал губы тонкой полосой, понимая, что даже помочь не в силах. это не оставалось незамеченным — юкхей всё видел и сразу же улыбался, мягко щёлкал донхёку по носу и притягивал в свои объятия, целуя в макушку и повторяя «ну ты чего, рыжик, не грусти-и, всё у нас с тобой будет хорошо». хорошо, и правда, было: особенно по субботним вечерам, когда к ним приходили ренджун и джено. они в мягких вечерних сумерках усаживались на кухне и болтали обо всём, что успело случиться за неделю. донхёк часто спорил о чём-то с юкхеем, и, когда у того заканчивались аргументы, он резко поднимал его на руки, хватая под голые коленки и начиная кружить по комнате. донхёк вопил, будто его режут, и очень громко смеялся, а ренджун начинал ворчать, но сразу успокаивался, когда сидящий рядом джено грозно заявлял: «сейчас тоже так сделаю». вечер заканчивался тем, что они все засыпали под какой-нибудь фильм среди раскиданного попкорна. всё было, правда, хорошо, но затем что-то произошло. донхёк не помнит, что именно, но ренджун, кажется, плакал очень сильно.

***

юкхей начинает приходить только под ночь, оставаясь в жизни донхёка лишь постоянными мягкими уговорами. донхёк боится что-то у него спрашивать — тает под тёплыми прикосновениями и думает над чужими словами, не открывая глаз — сил не хватает. ренджун не переставая звонит каждый день — донхёк берёт трубку где-то дважды в неделю и молчит. тот что-то говорит очень долго и напряжно — у донхёка всё фоновым шумом, сплошными помехами на радиоволне его сознания — а потом, тихо и вкрадчиво, будто ступает по тонкому льду, спрашивает: юкхей так и продолжает приходить? донхёк улыбается и кивает, будто ренджун, на другом конце провода, в состоянии это увидеть. там только вздыхают, не дождавшись ответа, и напоследок предупреждают: — мы с джено снова придём завтра, принесём еды, оставим у двери. ну, как обычно. он всё ещё надеется, что ты откроешь нам. я не особо в это верю, но было бы здорово, донхёк. было бы хорошо. ренджунов голос прерывается короткими гудками — донхёк снова откидывает телефон куда-то в бесконечные изгибы одеяла и постепенно засыпает, сам того не замечая.

***

однажды юкхей не приходит, и донхёк просыпается среди ночи, весь мокрый и задыхающийся. он понимает, что так долго затягивать с решением нельзя: юкхей, наверное, просто устал уговаривать и ждать.

***

когда донхёк оказывается на самом краю крыши, ноги его дрожат, будто у первоклассника, который выходит к доске решить задачу и не справляется, а все вокруг тычут в него пальцами и смеются. он не может открыть глаз — от слёз, от ветра, от страха (нужное подчеркнуть) — вслушивается в гул города; тот дышит — хрипит, кашляет от грязного воздуха, но всё ещё продолжает жить — донхёк завидует. ладони потеют по-страшному — донхёк жмёт их в кулаки, но легче не становится. юкхей появляется где-то сзади, совсем рядом, в паре шагов — разливается по солнечной крыше тёмной тенью и шепчет: всё хорошо, я ждал тебя. только не оборачивайся, помнишь, как договорились? прыгай будет не страшно прыгни же, а я сразу за тобой обещаю ты только не оборачивайся, рыжик, и всё будет хорошо живот стягивает липким страхом, и донхёк не понимает почему, ведь, если юкхей пообещал, значит, всё будет хорошо, да. да да? у донхёка в ушах продолжает хрипеть городской шум и, почему-то, слышатся всхлипы. донхёк резко вспоминает, как ренджуновы пальцы цепляли его за края футболки, как тот упал на колени в слезах и из последних сил упрашивал о чём-то, как джено смотрел на донхёка стеклянным взглядом и хмурился, пытался поднять ренджуна и успокоить, прижимая к своей груди и поглаживая по сутулой спине. донхёка изводит накатывающее сомнение: он старается ровно держаться на ногах, всё ещё не открывая глаз — перед ним бесконечность воздуха, прошитая сердечными ритмами города — посмотреть ей в лицо у него не хватит смелости. донхёк вдруг думает, что ренджуна нужно взять с ними. джено сильный, выстоит, запечатает тоску глубоко в мыслях, станет, наверное, ещё сильнее хмуриться, но выстоит непременно. а ренджун будет плакать по донхёку — его нельзя оставить. юкхей добрый, он разрешит. донхёк, кажется, успокаивается и улыбается. верно ведь, юкхей? донхёку отчего-то вдруг никто не отвечает, и он растерянно оборачивается и открывает глаза, жмурясь от острых солнечных лучей. на крыше кроме него ни единой души. донхёк вскрикивает и оступается.