busted and blue

в один момент всё прояснилось, словно кто-то раскрыл его глаза, хотя это буквально не представляется возможным. в один момент он проснулся со стойким ощущением того, что всё помнит. утром он просто поднимается со своего подобия кровати, — раскладушки с затёртым тонким одеялом, больше похожим на кусок какой-то ткани неизвестного предназначения, — затем сонно потягивается, зевая. чуть пошатываясь на худощавых ногах, он движется в сторону ванной комнаты на первом этаже. он проходит по коридору к лестнице, попутно прислушиваясь и заглядывая в комнаты живущих под боком. в своей постели практически бесшумно посапывает нудл, видя уже одиннадцатый сон за ночь. маленький, невинный ребёнок. в комнате рассела стоит очень громкий храп, что, впрочем, не удивительно вовсе. у мёрдока темно, жутко темно, невозможно сказать, есть ли там вообще кто-то. вероятно, он снова шатается по дому или бренчит на гитаре одному ему известные мелодии, придуманные им самим и хранящиеся лишь в его голове, изредка переходящие на бумагу и в музыку для публичного исполнения. пробирает дрожью. в комнату мёрдока лучше не соваться. зная характер басиста… в ванной, сонливо потирая лицо и наощупь двигаясь вперёд, он пару раз спотыкается об углы и кучи грязной одежды. он опирается руками об край чуть шатающейся раковины, заставляя пару явно лишних предметов упасть с глухим ударом на кафельный пол. возможно, это был стаканчик с зубными щётками. осматриваясь по сторонам, он пытается привыкнуть к тусклому свету единственной старой лампочки где-то под самым потолком, затем поднимает глаза на зеркало — и в ужасе отшатывается. что с ним стало? кто, блядь, перед ним в зеркале? туди приоткрывает рот, машинально прикрывая его одной ладонью и всё ещё глядя в свои пустые чёрные глаза через зеркало; другой рукой хватается за голову, в которой уже плывут картинки. мёрдок..? почему-то в разуме мелькает жизнь другого человека, счастливого молодого парнишки за кассой какого-то музыкального магазина. он машет рукой входящим и прощающимся покупателям или простым посетителям, широко улыбаясь и обнажая зубы. сам туди улыбается этим мыслям, радуясь за паренька, на мгновение отпуская испытываемый им дичайший страх. потом какой-то резкий шум в тех же недо-мечтах, звук бьющегося стекла и стирающиеся о гладкий пол шины автомобиля; после — пропасть. густая чёрная пропасть. «господи, да что же это такое?» парень в один шаг снова оказывается у раковины, стараясь не смотреть на себя в зеркало, поворачивает ручку холодной воды и быстро умывает лицо (хочет протереть глаза словно изнутри, желая вымыть все эти мысли из головы). по словам окружающих, туди никогда особо не отличался интеллектом, но в этот раз сказать было нетрудно: это не мечты, не рассуждения и не просто мысли. это, чёрт возьми, воспоминания. он чувствует себя так, словно только что пробежал марафон длиною в жизнь — задыхается. даже сильная тряска головой не помогает избавиться от засевшего внутри образа: образа счастья и этой широкой солнечной улыбки. тело пробирает мелкая дрожь, снова и снова. парень, мечась из стороны в сторону, заглушая собственным тяжёлым дыханием и редкими всхлипами какие-то странные воспоминания, с грохотом опирается на стену, рискуя проломить некрепкий материал. «это неправда. так не может быть. не могло.» в незакрытую дверь чуть слышно стучатся неуверенной детской ручкой, стремясь, очевидно, проверить сохранность человека, бьющегося об стены и громко дышащего в ванной комнате. «всё-таки разбудил.» не дождавшись ответа, нудл приоткрывает дверь, заглядывая и оценивая обстановку. прижавшийся спиной к одной из обшарпанных стен и закрывающий лицо руками солист группы протяжно скулит и дрожит, кажется, от страха. девочка округляет глаза и охает, кладя свою небольшую ручку с длинными и тонкими пальцами на губы, словно не позволяя вырваться словам. она хочет позвать по имени, но боится разрушить что-то, поэтому так и стоит в оцепенении, пока тот не поднимает на неё не свои глаза. чёрные глаза. темнее обычного, наверное, вдвое. нет там прежнего блеска. как только одна невидимая и холодая слезинка выпадает из его глаза и быстро пробегает вниз по щеке, парень срывается с места и, стараясь не задеть малышку, выбегает из ванной в сторону лестницы. перепрыгивая через каждые две ступени под риском остаться не только без двух передних двух зубов, туди еле разбирает путь под ногами, буквально влетает на кухню, оглядываясь по сторонам. «не моя жизнь, не моя жизнь, не моя жизнь.» пустота теперь стойко ощущается не только в глазницах, но и где-то чуть ниже, в области сердца. «а бывают пустые души?» мысли скачут в башке как сумасшедшие, отбивая гулкие шумы и не давая сосредоточиться на окружающей действительности. если она, блядь, вообще реальна и принадлежит ему сейчас. в этот момент, когда парень глядит вокруг в поисках хоть какой-то опоры, поддержки, на его плечо ложится большая тяжёлая рука. — слушай, парень. ты чего завёлся? низкий мужской голос звучит на удивление мягко, так по-доброму; его обладатель явно желает помочь, поэтому туди разворачивается к расселу плавно, стараясь не дёргаться. у него в глазах действительно как-то по-особенному тепло, даже уютно, как будто мама пришла поздно вечером уложить тебя в постель и укутать в толстое одеяло, защищая от холода и подкроватных монстров. — так что случилось-то у тебя? мужчина чуть щурится; за его спиной парень замечает стоящую и как-то нездорово глядящую на них нудл. она смотрит так, словно видит его впервые, впрочем, её можно понять: он, кажется, тоже. — кто я? туди уверен, что эти двое смогут дать ему очевидный, кажущийся очевидным ответ, когда как что-то внутри подсказывает, что правильный ответить сможет дать лишь один, тот, кто к ним ещё не присоединился. рассел непонимающе приоткрывает рот и щурится ещё больше. его узенькие теперь глазки впиваются глубоко в парнишку: он его не боится, как нудл. он пытается понять. — в смысле? ты чё, рехнулся? память отшибло, малой? — я хочу узнать у вас: кто я. без нажима, но с явным нетерпением. барабанщик убирает руку с плеча туди, чуть потирая подборок и приподнимает голову, смотря куда-то вверх. затем он переводит взгляд на ещё более запутавшуюся девчушку, стоящую рядом; та пожимает плечами, мол, ничего не видела и ничего не понимаю. мужчина поджимает губы и снова смотрит на стоящего перед ним. какого ответа он ждёт? у рассела есть только один.  — ты наш солист. солист нашей группы. туди, это… — он произносит с расстановкой, чётко, как для дурака или ребёнка. — мне это не нужно. я хочу знать, кем я был. до всего этого. парень обрывает его так резко, что хоббс теряется, смотрит на него тупо, в упор, действительно не понимая , что тот пытается у него выведать. как только он собирается открыть рот, позволяя уточняющему вопросу родиться на свет, что-то идёт не так. — стюарт пот. неприятный голос, принадлежащий явно ходячей ухмылке, выводит парня из ступора. он поднимает взгляд за спину рассела, куда-то к верхней ступени лестницы, с которой сбегал буквально минуту назад. его губы чуть размыкаются, будто он собирается противоречить, но взгляд тут же мутнеет, снова показывая какие-то плавающие картине в сознании, снова отсылая куда-то в не его прошлое. за голову хвататься и кричать сейчас не хочется, возможно, лишь пока, поэтому просто положив руку на загривок и захватив копну волос, он смотрит на спускающегося на первый этаж мужчину. голый торс, растрёпанные волосы, не застёгнутая ширинка на джинсах. и всё так же грубая, язвительная ухмылка. говорить у туди не получается. — стью пот. так тебя звали до… — мужчина чуть хмурится, щурит глаза, но улыбку не снимает; кажется, он тоже вспомнил что-то. — до того несчастного случая. — несчастного случая? что случилось, мёрдок? недосказанность начинает трясти голову ещё сильнее, выворачивая мысли наизнанку, путая, раздражая. он делает пару шагов вперёд, навстречу мужчине, обходя рассела и нудл и уже более не обращая на них внимания. чем ближе он оказывается к никкалсу, тем сильнее он чувствует: чувствует запах алкоголя, грязи и лжи. такое уже не смыть под напором воды, это что-то в душе, и это пугает парня больше всего. ведь своей у него, получается, нет. — ты же ничего не помнишь. да и знать тебе, как бы, необязательно, понимаешь, щегол? как только парень подходит близко настолько, что, кажется, вот-вот либо даст пощёчину, либо притянет к себе, мёрдок сглатывает и, чуть поджимая губы, складывает руки на груди, чувствуя острое желание сделать шаг назад, но не делает — только снова натягивает свою грязную ухмылку. или только пытается. — ты что-то знаешь об этом, мёрдок. скажи мне. мужчина закусывает губу, когда туди подозрительно щурит глаза и неотрывно смотрит на него, приблизившись настолько, что тот уже может ощущать его дыхание возле своего лица. его голос если не пугает, то уж точно настораживает: вспомнил? мёрдок шумно вдыхает через нос, чуть приподнимает одну бровь, нагло улыбаясь, и кладёт костлявую руку на плечо парнишки. — что именно ты хочешь знать? то, какой была жизнь раньше? а раньше ты был миленьким маленьким мальчиком на побегушках в магазинчике клавишных своего придурочного дяди, а потом там оказался я. въебался на своей новенькой тачке прямо в витрину и вместе с тем тебе в рожу. не специально, правда. так ещё и выхаживать тебя заставили, как пиздюка какого-то. вот и подумай, кому сложнее пришлось. мёрдок поджимает губы, чувствуя, как стюарт начинает трястись. тот сбрасывает руку мужчины с плеча и смотрит словно сквозь него; басист пытается зацепится хоть за какое-то выражение в его глазах, но всё тщетно. да как будто ему вообще это важно! туди ступает назад, будто не ощущая пол, шатается. перед глазами парня — пелена, в голове адски гудит. единственное желание — сесть на пол и разрыдается (и то — иррациональное). на стоящего напротив смотреть не хочется, просто нет сил, поэтому он просто трясёт головой, хватается за неё, ощущая влажность на своих веках, отталкивает мужчину плечом и бежит вверх по лестнице, в сторону своей комнатки. теперь она кажется вдвое меньше, вдвое неуютнее. теперь и вся его жизнь кажется неуютной, тем, от чего поскорее нужно избавиться. или просто вычеркнуть тупое, бессмысленное прошлое, которое так сочилось из всех глубоких ран. а виноват… пот старается (изо всех сил старается) вытряхнуть из себя мысли, руками нащупывая самую большую сумку в шкафу уже в собственной комнате, куда смог добраться затуманенным взглядом. что-то из футболок, из джинсов, из лёгких курток и носков — всё это летит в сумку без особого порядка и, возможно, надобности. сейчас необходимо лишь одно: убраться отсюда подальше. нетяжёлый багаж легко прыгает по ступеням вниз, солист группы прикрывает глаза предплечьем левой руки, будто прячась от ярких лучей назойливого солнца. теперь же он лишь прячется от назойливых лиц, которые знали, но которые дурили его всё это время. помогали забыть прошлое? чушь. никто не собирался ему помогать. помочь ему сможет сейчас только он сам. уже нет необходимости в том, чтобы останавливать слёзы: они — ручьём, вязко и противно. другим показывать свою слабость парню не впервой — и слёзы, и судороги, и припадки — всё это когда-то уже было, но никогда это не было так больно и тяжело. да и было ли это «когда-то»? он проходит мимо замерших с опущенными глазами знакомых лиц, стараясь не смотреть на них: боится, что они заставят его остаться, а он ужас как хочет уйти. стю не поднимает глаза ни на чернеющие от времени обои и висящие на них картинки и полки с каким-то барахлом, ни на старенький тёмно-зелёный диван, состоящий из ужасной обивки, картонных досок и множества дырок, ни на мёрдока. ему уже плевать, что именно тот подумает о нём, плевать, насколько сильную ненависть испытывает к нему. ему достаточно знать две вещи: во-первых, этот человек загубил ему жизнь, а во-вторых, этому человеку будет дико больно, когда он уйдёт. и он уйдёт, обещает сам себе, уйдёт. ничто — и никто — не мешает ему открыть дверь, ведущую на задний двор дома, выйти на улицу, тихо вдохнув уличный загазованный воздух с примесями чего-то едкого и собственные всхлипы. солнце («странно») не палит, а прохладный ветер морозит открытые участки кожи, забираясь под футболку и чуть развевая волосы, словно чьи-то назойливые, но от чего-то чертовски приятные руки. касания неприятны, хочется откинуть их, отмыться, а лучше проблеваться прямо сейчас, согнувшись пополам и хватаясь за живот трясущимися руками. разве что волосы точно никто не подержит, придётся скручивать их в хвост. неужели теперь всё на свете будет ему так же противно? стюарт тихо стонет в кулак. вокруг — ни души. света в домах вокруг нет; слишком мало жизни для их квартала, и без того негусто населённого. кровь стучит в висках: нужно думать-думать-думать; чем быстрее, тем лучше. багаж (какой-никакой) уже собран, остаётся лишь выбрать левую или правую часть улицы и двинутся вперёд по ней. не глядя, возможно, под ноги, не рассчитывая времени пути и его конечной цели. чего он, блядь, ждёт? прозрения? что ж, глаза уже выколоты, осталось выебать собственную мать и уйти странствовать в пустыню, так? нет, всё это хрень. нужно подумать… сильная рука грубо хватает его за правое плечо и резко разворачивает лицом; пот даже не вздрагивает, лишь прикрывает веки, не желая смотреть на мужчину. тот, напротив, сверлит его взглядом (он уверен): презрительным и злым. парень быстро, словно боясь сломать глаза (ха-ха), распахивает их и ужасается. мёрдок не зол. он в страхе. конечно, это заметно не сразу. он, разумеется, хмурится, скрипит плохими зубами, но стю знает его наизусть. каждую его эмоцию он научился как-то разгадывать, и это он считал своим величайшим талантом. для мёрдока это было просто невыносимо. насколько хорошо человек, продавший, по слухам, душу дьяволу, может прятать себя за оболочкой? и есть ли вообще этот «он сам»? парень бегает глазами по лицу никкалса, но каждый раз цепляется за его взгляд — такой больной, удручённый, но как бы принимающий: «я виноват во всём сам». жаль, эти долбаные слова никогда не вылетят из его поганого, противного рта. рта, который снится стюарту в кошмарах, этого поглощающего всё сущное рта. — куда ты пойдёшь, псих? у тебя нет дома! сдохнешь на улице — никто по тебе и плакать не будет, понял? ты только здесь нужен, кретин. — ты уже всё сказал, мёрдок. стоящий к нему полуоборотом мальчишка резким движением спихивает руку стоящего напротив с плеча, которая падает без особых усилий. неужели сдался? — ты не кинешь, блядь, группу! — нет уже никакой группы. да и не было. ты просто пользовался мной. мёрдок чуть щурится, прокручивая, наверное, в голове произнесённые стю слова, улавливая контекст, смысл. рука опускается сама, ему, впрочем, это уже и не особо важно. он уже чувствует: упустил. — ненавидишь меня? — стю не выдаёт эмоций. — а разве к тебе можно относиться как-то иначе? — никкалс картинно поднимает одну бровь. — тебе удавалось, — парень сглатывает и закусывает губу, смотря прямо в глаза. мёрдок в ступоре чуть пошатывается, округляет глаза. он действительно… прочёл его? увидел? как? он всегда отводил взгляд, когда нависал над ним или смотрел сверху вниз, улавливая лишь возбуждение на лице, но никак не… ёбаную любовь? ну уже нет. никакой любви. мужчина ухмыляется, складывает руки на груди. — ха-ха, не пизди. я ненавижу тебя так же сильно, как ты ненавидишь томатный сок. ты ёбаный ребёнок, стю. — ты мёртв для меня. пот опускает взгляд вниз, задумывается. прокручивает всю свою сознательную жизнь в дырявой голове — она сочится сквозь глаза, выливаясь правдой и не позволяя цепляться окостеневшими пальцами. они оба — мертвецы: живые, но никому не нужные и бессмысленные до такой степени, что и описать невозможно. мало того, что убитые жизнью, так ещё и добивают друг друга, по солнечному сплетению, между ног или глаз, скидывая прочную защиту с плеч. ощущение, будто теперь весь мир против; а тот момент, когда у них был шанс оказаться по одну стороны баррикады, они упустили. вот и всё. — легко проебать то, что ты сам сочишь сквозь пальцы, мёрдок. стю смотрит на него — ах! — в самый последний раз. на душе холодом проносятся воспоминания, приятные лишь частично, но всё же такие родные. разлука не согреет, руки тоже — он убеждён в этом, но морозить самого себя дольше не собирается. у него есть планы получше. он так думает. медленно разворачивается, делает пару шагов по невысоким ступеням крыльца вниз, желая упасть и разбить себе лицо в кровь; но нет, сдерживается, выдерживает, продолжает идти, во что бы то ни стало. «я не буду скучать» — на губах обеих. — мёрдок, что за херня? — кидается на вернувшегося в дом мужчину рассел. — ты сказал не выходить, я думал, ты остановишь его, скажешь ему не уходить! какого хрена, чел? — во-первых, не ори на меня, — никкалс поднимает палец, тыча в грудь барабанщика пару раз, что помогает: тот мрачнеет, словно меркнет, затыкается. — во-вторых, если ваше драгоценное смазливое личико покинуло команду, возвращайте его сами. я не собираюсь за этим мудаком носиться. он, не смотря больше ни на обозлённого, но сдержанного рассела, ни на испуганную до чёртиков нудл (вот уж кто точно будет скучать по пареньку), проходит мимо нечёткой походкой, скрипя старенькими убогими половицами, медленно поднимается по лестнице наверх, в сторону своей комнаты; проплетается мимо фотографии на стене — стю улыбается с неё своими n-2 зубами — и резким движением руки срывает её и бросает на пол, попутно переворачивая стоящую под ней тумбочку. мужчина входит в комнату, запирает дверь на замок — и наступает гробовая тишина. — рассел, что делать? мужчина шикает на девочку, которая пытается говорить шёпотом, но её голос срывается, и она будто чуть визжит, скрывая истерику. — мы можем догнать его! надо что-то сделать, рассел! девочка осекается, прикусывает губу; чувствует, как сильно щиплет глаза. барабанщик бывшей группы разворачивается к ней спиной, не желая поддаваться просьбам и нервозности. он кладёт обе большие ладони за голову, прикрывает глаза — перед ними всё плывёт. — забудь ты уже. мёрдок что-то бренчит на гитаре, растягивая одну-единственную сигарету (не потому, что больше нет, а потому, что больше и не требуется), умудряется даже попадать по струнам. за пивом спускаться не хочется; напротив — лишь белая стена, кое-где виднеются следы от тупых ударов, даже чуть красноватые, как жилки в глазах мужчины. в голову ни одна мелодия не лезет, поэтому приходится просто перебирать струны (ничего хорошего, кажется, не выходит). тишина всё ещё оглушает, не даёт сосредоточить мыслях. кидает взгляд на календарь. на календаре — вчерашний день (ещё всё нормально, все в составе, все вместе); никкалс отбрасывает гитару куда-то в сторону, в груду мусора из бутылок, белья и всякой другой чуши, она звонким звуком отдаётся в ней, чуть привстаёт, свесив ноги с дивана. он тушит сигарету об подлокотник, подходит к стене, опираясь на неё локтем левой руки, ладонью на загривок собственной шеи. он резким движением, без раздумий выдирает верхний лист со вчерашней датой, чтобы дать место новому дню. впрочем, требуется около секунды и взгляда в упор; мёрдок, не веря, моргает несколько раз подряд: то же самое число. два дня подряд. два дня, слившихся в один. будто сегодняшнего дня никогда и не было. мысли мешаются. куча разных воспоминаний пролетают, оставляя за собой терпкий запах. мёрдока словно током прошибает: он в цикле. в цикле неудач, цикле повторяющихся дней. одного повторяющегося дня. он боится забыть о боли? почему? да и не забывают о таком. разум затуманивается, где-то там кто-то словно сорвал полотно с пыльной мебели, оставленной в одиноком доме — разворошил то, что старались так усердно забыть. оставить в прошлом, как же. да, для такого потока мыслей нужен всего лишь один бракованный календарь. эта мысль заставляет его усмехнуться в последний раз. — да блядь. он неспешно отталкивается от стены, берёт с подоконника ещё одну сигарету, так же неспешно кладя её между сухих, трескающихся губ, поджигает, не затягиваясь. он подходит к шкафу с грязной одеждой, копается там минуту или полторы, вытягивая, наконец, откуда-то между стопок пистолет, перезаряжает. он кидает взгляд в окно (там светло и ясно), поднимает оружие к нижней части подбородка и спускает курок, не жмурясь. за окном всё ещё светло и ясно. на календаре так и остаётся замершим сегодняшний день. или вчерашний, когда всё ещё было нормально.