Вишневый дым останется в Тэгу

Они познакомились неслучайно случайно — рядом с Сеульским вокзалом. Месяц, два, полгода назад — Чонгук не помнит уже. Зато помнит, как с глупым видом хлопал себя по карманам в поисках телефона, а рядом стоящий парень вдруг протянул ему сигарету. Чонгук долго смотрел на нее — коричневую такую, со светло-бежевым фильтром — и не мог понять, а какого, собственно, происходит и почему ему предлагают закурить, хотя он даже не просил. Сигарету он все-таки взял и даже прикурил от услужливо протянутой зажигалки с подрагивающим огоньком, а потом глянул поверх — точно в смеющиеся темные глаза, прожигающие его сквозь выбеленную челку. И понял вдруг, что пиздец какой-то. Чонгук сталкивается с этим пиздецом снова — всего через полчаса, в вагоне поезда KTX, на котором собирался тихо-мирно доехать до родного Пусана. Чимин уже был там, потому что Чимин мелкий пиздюк и не стал его дожидаться, уехав днем ранее. И, в общем-то, Чонгука все устраивает, потому что терпеть чужую болтовню больше двух часов у него нет моральных сил, но вот сейчас, наблюдая за тем, как позади него садится тот самый пиздец с сигаретами, вишней отдающими, он вдруг жалеет, что едет один и внимание свое переключить не на что. То есть, попытаться переключить, ибо вряд ли у него в конечном счете это бы вышло. Попытаться, впрочем, все равно стоило, пусть и без Чимина под боком, поэтому Чонгук добрые полчаса терзает в руках газету, выуженную из кармашка кресла перед ним, вот только не выходило ни-ху-я — если сам Чонгук хотя бы делает вид, что его заинтересовала статья про увеличение трафика на дорогах Сеула, то парень позади с волосами выбеленными это делать даже не собирается. Просто сидит и высверливает взглядом дырку в его макушке, которая торчала из-за синего кресла поезда всего наполовину. Чонгук этого не видит, но чувствует слишком хорошо — легкими почему-то, в которых будто бы еще остался вишневый дым от чужих сигарет. Иногда он случайно вдыхал предельно глубоко, пытаясь избавиться от навязчивого запаха, но тот лишь заполнял его сильнее, потому что Чонгук не был его источником — им был парень позади. У него этот дым свернулся кольцами на пальцах вместо привычных из серебра. Это все странно слишком. На Чонгука, в принципе, не то чтобы редко пялятся, но вот у него такое желание возникает раз в никогда. Единственным случаем был тот, когда Чимин покрасил свои волосы в розовый, но Чонгук тогда глаза лупил всю дорогу скорее от того, что, блять, серьезно, розовый? И ведь подлецу все к лицу. Сейчас же точно над легкими клокочет желание обернуться и столкнуться взглядами с этим незнакомцем, и желание это долбится прямо в глотку, которую всю аж скрутило от чувства непривычного. Чонгук так и не оборачивается — это делают вместо него, когда поднимаются с места и направляются к выходу. Логотип какого-то известного брэнда на потертой джинсовке сменяется пронзительно черным и Чонгук даже не сразу понимает, что смотрит уже не в спину чужую, а точно в грудь, потому что у самых раздвижных дверей незнакомец оборачивается, на ходу доставая из коричневой пачки такую же коричневую сигарету под недовольные взгляды пассажиров. Когда его силуэт пропадает, Чонгук глядит в окно — они остановились в Тэгу. Он был уверен, что забудет об этом не-знакомстве уже спустя пару часов, но вот Чонгук идет к одному из пляжей Пусана плечо к плечо с Чимином поздним вечером того же дня, и эпизод этот из головы не может выкинуть никак. Это парень жил в Тэгу и возвращался домой? Ездил в Сеул по делам? Или, наоборот, поехал для чего-то в Тэгу? Что за сигареты он курил? — Я надеюсь, ты не будешь заскакивать в каждый магазин и спрашивать у продавцов, есть ли у них вишневые сигареты, — ржет Чимин, закатывая штаны, чтобы залезть в воду; его волосы опять розового цвета. — Заняться мне больше нечем, — язвит Чонгук в ответ. — Зря я тебе вообще рассказал. — Да забей ты уже. Вряд ли ты вообще его еще увидишь. Забить предсказуемо не выходит. А еще Чонгук, как выясняется, пиздабол, потому что уже следующим утром действительно идет в первый попавшийся 7-Eleven и интересуется, нет ли у них коричневых сигарет с вишней. Ответом ему служит крайне смущенный взгляд девушки-продавца, которая явно не понимала, чего от нее хотят. Но Чонгук не привык сдаваться так просто, поэтому полдня тратит на блуждания по району. Фантомный сигаретный дым продолжает царапать горло и легкие, и Чонгук вдруг понимает, что ищет он вовсе не сигареты. Они с Чимином возвращаются в Сеул спустя день. Оба усталые, но до абсурдности счастливые — возвращения в родной город всегда короткие, немного спонтанные и оттого уникальные в своем очаровании. Заходя в вагон поезда KTX, Чонгук решает про себя, что оставит все мысли о вишневых сигаретах, когда они проедут Тэгу. Это будет правильно и по-своему символично. Как выясняется спустя полчаса, у Тэгу на него были другие планы. Он засыпает почти, удобно устроившись на плече Чимина, и кто-то задевает его рукой, проходя мимо. Еще неделю назад Чонгук бы просто поморщился, выдернутый из сна чужой неосторожностью, и продолжил дальше дремать, но нос щекочет запах вишневых сигарет, мгновенно закрадываясь в легкие, которые последние пару дней были предельно пустыми. И будто даже пусанский соленый воздух не смог их заполнить. Чонгук резко выпрямляется и застывает вытянутой струной. Дотронься — зазвенит и оборвется. В этот раз он все-таки оборачивается. Правда, жалеет об этом сразу же, потому что незнакомец позади словно ждал этого. И лицо его как-то непозволительно близко. В принципе, Чонгук понимает, что тот наверняка просто наклонился вперед, чтобы достать что-то из кармашка сиденья впереди, но в голове уже во всю визжит сирена скорой помощи, которая до него точно не доберется в срок. Он в чужих глазах не может прочитать ничего: ни ехидства, ни намека на узнавание, да и вообще хоть на что-либо. Может, немного непонимания, потому что Чонгук даже не в пол-оборота сидит, а держится рукой за спинку сиденья, чуть привстав. Со стороны, пожалуй, крайне сомнительно и странно выглядит, но ему запредельно плевать, потому что вот, вот оно! Но только… что? Чонгук сдувается весь, мажет взглядом плывущим по окну, видит железнодорожную станцию Тэгу и не удивляется уже даже — только утыкается лбом в плечо Чимина, который сам дремал, прижавшись щекой к стеклу. Они снова ехали вместе, но не вместе. Мысли о вишневых сигарет не удается оставить позади ни на станции Тэгу, ни на Сеульском вокзале. Чонгук из вагона вылетает пулей, тянет за собой непонимающего Чимина за руку и летит, летит вперед ощипанным орлом, который все перья растерял там, в вагоне, когда они проезжали станцию Тэгу. — Это был он, — говорит Чонгук спустя полчаса, когда они сидят в кофейне. И, наверное, это первое, что он сказал за все это время. — Кто? — Чимин хлопает глазами. — Он, — многозначительно тянет Чонгук, пуская через трубочку пузыри в холодный американо. Тот бурлит и пенится. Прямо как кровь в его венах от пережитого. — Почему ты не… — Чимин осекается и не договаривает. Может, он догадался, а может, просто решил, что эту тему не стоит продолжать. Спустя несколько дней Чимин приходит к нему в университет и сует в руки пачку сигарет. А Чонгук смотрит на нее откровенно глупым взглядом, а потом подносит к лицу и нюхает. Узнает. И думает, какого хуя, вот зачем? Где он просил? Тогда, на остановке возле Сеульского вокзала? Сейчас? — Я долго их искал. Не знаю, зачем сделал это, — Чимин его взгляда избегает, — а еще не знаю, что ты будешь делать со всем этим. Дурак ты. — Наверное. Чонгук закуривает прямо на территории университета, но ему вдруг снова плевать. Еще через неделю, на выходных, он покупает ближайший билет до Тэгу и стоит на остановке возле Сеульского вокзала. Чонгук человек по натуре своей совсем не спонтанный — так, нахватался у Чимина немного, — и, если быть до конца откровенным, этот поступок самый спонтанный и необдуманный из всех, что он когда-либо совершал. А мог бы и не быть. Если бы тогда в поезде переступил через все «а если», «вдруг» и «почему», что водоворотом кружились в его голове, стремительно затягивая в самую пучину. Переступил и сказал это банальное и такое простое «привет». Вместо этого же Чонгук стоит возле Сеульского вокзала, курит сигареты, купленные ему Чимином, и упивается этой своей внезапной спонтанностью, успокаивая себя тем, что смог хотя бы так. Сигарета в пачке осталась всего одна — последняя, — и Чонгук решает, что выкурит ее в Тэгу, в этот раз действительно оставив вишневый дым там. Рядом кто-то громко топает ногой, и он выныривает из своих мыслей, поворачивая голову. А вишневый дым внутри вдруг закручивается в спираль и начинается сверлить дырки в его легких. Все те же выбеленные волосы и джинсовка с логотипом все еще незнакомого Чонгуку брэнда. Его личный пиздец стоит спиной к нему в нескольких шагах от и хлопает себя руками по карманам — прямо как он сам пару недель назад. И тут Чонгук понимает, почему тогда ему предложили сигарету. И нет уже в голове водоворотов из «а если» и «почему», потому что не-а, проебать все два раза еще можно, но в третий — уже непозволительная роскошь. Поэтому Чонгук разом выдыхает «привет», которое получается абсурдно громким даже для него. Незнакомец застывает, будто узнал голос его, хотя даже не слышал его ни разу, и оборачивается. А Чонгук протягивает ему пачку с последней сигаретой. Он смотрит на нее секунд десять, не меньше, а после поднимает взгляд к лицу напротив. — Привет, — говорят Чонгуку в ответ и вдруг улыбаются настолько широкой улыбкой, что видно десна. А сам Чонгук, кажется, сдох. Скорая не успела вовремя еще две недели назад. — Ты не против? Это последняя. — Нет, — мотает он головой и хочет добавить неуместное «я берег ее для Тэгу, но ты и есть Тэгу, так что все в порядке». Молчит. А потом решается: — Как тебя зовут? Незнакомец вздергивает брови удивленно и выдыхает дым, который сразу же забирается в легкие Чонгука. — Мин Юнги. — Чон Чонгук, — сразу же представляется он в ответ и опускает взгляд, потому что понимает, что не нужно Юнги это, он не спрашивал даже. — У тебя, Чонгук, странный друг. Розовые волосы у парня — это, конечно, то еще зрелище, — затягивается Юнги, ехидно щуря глаза. — Ты помнишь? — Чонгук так удивляется, что даже подступает на шаг ближе, почти захлебываясь дымом вишневым. Вместо ответа Юнги протягивает ему недокуренную сигарету, явно предлагая разделить ее на двоих. — Ты же помнишь, — все-таки говорит он, когда пальцы Чонгука касаются его, чтобы забрать сигарету. Это все странно слишком. И Мин Юнги с выбеленными волосами и джинсовкой потертой, и взгляд его насмешливый, и сигареты эти, и чертов вишневый дым, что кольцами в легких сворачивается. И то, что Мин Юнги помнит. Так странно, так надрывно, так захлебнуться этим хочется. Чонгук смотрит на чужие губы и думает, что был бы не против оставить вишневый дым на них. Чтобы следом горячим, чтобы до самых легких, как с ним самим было целых две недели. — Ты куда? — спрашивают его, когда тушат сигарету. — В Тэгу, — отчего-то удивленно тянет Чонгук. — Какое совпадение. Или нет? — смеется Юнги, и Чонгук был бы не против, если бы этот смех оставили уже на его губах. — Нет, — улыбается он, решая, что нет смысла увиливать. В этот раз они едут в поезде вместе-вместе. А вишневый дым действительно навсегда остается в Тэгу.