Корея Лоретты Эйбл

      «Ради Милдред, Лоретта. Ты должна была вернуться ради нее».       Фраза не выходит из головы. Раз за разом шепчу и проговариваю ее мысленно, не в силах остановиться. На твою койку сразу же определили другую медсестру, и я так и не смогла привыкнуть к ней. Эта новенькая, сестра Чарли, конечно, не хотела тебя заменить. Сейчас я это понимаю. Но ведь она пыталась встать на твое место. Пыталась заговорить со мной, подружиться, видя, что у меня какая-то нездоровая неприязнь к ней. Но что я могла сделать, если каждый раз видела вместо нее тебя?       В какой-то момент стало еще хуже. Я стала замечать, что она ведет себя точно так же, как я, когда только появилась в лагере. Пыталась навязать свое общество, растормошить, разговорить. Неужели тогда ты точно так же меня ненавидела, Лоретта? Неужели я точно так же тебя доставала? Почему тогда ты отвечала на мои поцелуи? Надеюсь, я не встала на твое место. Ты никогда не говорила, что произошло и почему ты потеряла чувствительность. Может быть, до меня у тебя была здесь другая любовница, трагически погибшая и изменившая тебя? Надеюсь, я не встала на твое место. Я совершенно не хотела целовать эту девушку, совершенно не хотела иметь с ней ничего общего. И знаешь? Я нашла выход. Я не надломилась, Лоретта, я не стала бесчувственной машиной по подаче инструментов и зашиванию ран. Я не надломилась, Лоретта, и мое тело не стало существовать отдельно от моих чувств и моего разума. Вместо этого я сломалась. Я сбежала. Я вернулась в Америку, и я сделаю то, что ты не знала, сможешь ли сделать сама. Я отдам Милдред твои письма. Большую пачку неотправленных, но с таким трепетом хранимых заклеенных писем. Что в них? Признания в любви? Жалобы на тяжелую участь медсестры на войне? Рассказы о нашем госпитале? Ты боялась цензуры, боялась, что их увидят глаза, которым эти письма совершенно не предназначены, но ради тебя я отдам их той, кому они предназначались.       Я не хочу. Совершенно не хочу этого делать, не хочу ехать в твой город, не хочу встречаться взглядом с твоей любимой, не хочу видеть ее боль, не хочу видеть свою. Не хочу заходить к ней, не хочу видеть, как она вскрывает письма. Хотя знаю, она не будет этого делать со мной, но на самом деле, мне бы хотелось. Через все подавленные чувства, мне бы этого хотелось. Прикоснуться к тебе в последний раз, «услышать» тебя, почувствовать. Я надеюсь, что Милдред будет милосердной и позволит мне, несмотря на то, кто я, побыть немного рядом с тобой. Не хочу, но надеюсь. Как не хочу видеть место, где ты жила не одна и не со своими родителями, хотя где-то в глубине души надеюсь и на это. Ведь там я снова могу побыть с тобой.       Я ушла. Не сразу, но ушла. Я пыталась пережить твое исчезновение из жизни лагеря, но не смогла, как бы ни пытались помочь девочки, старшая сестра, полковник и капитаны. Как бы ни пытался помочь Сидни. Ты ведь помнишь его. Когда я советовала тебе поговорить с ним, я думала, он способен вылечить любой недуг, способен залечить любую душевную рану. Но я ошиблась. Прости меня, Лоретта, прости, я не знала, что бывает так больно. Я не знала, что тебе было гораздо хуже, чем мне, я не знала, что такое состояние вообще существует!       Хотя, знаешь… Может, Сидни сумел мне помочь по-другому? Он спросил, что меня держит в армии. Ничего. Уже ничего. Это не то место, где действительно можно помогать людям. Я ошибалась, это место не для меня. Ты была права, это очень тяжело. Но ты ошиблась, знаешь в чем? Не все могут к этому привыкнуть.       Я ушла, с его помощью, но ушла, забрав с собой самое главное. Твои письма. Забрать их было не так-то просто, но я справилась. Наверняка ты бы спросила, зачем я вообще схватилась за них, зачем хочу вернуть, ведь мне от этого будет только больнее. Мне нужна цель, Лоретта. Нужна! Даже если будет ужасно, даже если я жить после такого не захочу, после встречи с твоей по-настоящему любимой женщиной. Я должна хоть что-то делать.       И я собираюсь встретиться с тобой в последний раз.

***

      Найти необходимый дом не составило совершенно никакого труда — почти на каждом конверте были имя и адрес. Собравшись с духом, я постучала в дверь.       — Милдред Пирс? — мой голос слегка охрипший. Я очень много молчала. Да и с кем поговорить в совершенно незнакомом городе?       — Да. Что-то случилось? — негромко спросила открывшая дверь женщина.       Знаешь, Лоретта, ты была права. Права, когда говорила, что можно влюбиться в один только ее взгляд. Пронзительный и глубокий, насколько живой и мертвый одновременно. Я вижу в них нескончаемую печаль, вижу в них и пустоту. Вижу в них тебя, ее и даже отражение себя самой. Чувствую будто бы единение с едва знакомой женщиной, ведь у нас с ней общее горе. Пусть она об этом еще не знает, однако, похоже, уже чувствует.       — Меня зовут Дженни Бейкер. Я… — слова застряли в горле. Я же репетировала! Но все равно не сразу смогла вспомнить, что должно было идти после моего имени. — Простите, что беспокою вас, но… в общем, я приехала… То есть…       Я совершенно запуталась. Ты бы ухмыльнулась, я знаю. Просто ухмыльнулась, положила руку на плечо и предложила попробовать еще раз. А твоя Милдред стояла и смотрела на меня, кажется, совсем не двигаясь, и только ждала, когда я что-нибудь уже смогу сказать. Она всегда была такой? Или это траур сделал с ней?       — Я кое-что привезла. То есть, я хотела сказать, что служила с вашей подругой, в Корее, и… — я все-таки сумела начать говорить по делу. Но стоило мне произнести слово «Корея», как по щекам Милдред просто потекли слезы. Сама же она не двигалась. Я практически ощущала ее боль. Или это моя собственная?       — Проходите, — еще тише сказала она и отошла в сторону, впуская меня в свой дом. Стоило войти, и кожу тут же обдало приятной теплотой. Способной, наверное, не только оболочку согреть, но и душу, ведь в этом доме жила ты, верно?       — Спасибо. Так вот, я служила с вашей подругой и кое-что привезла. Ее письма. Она постоянно их строчила, я почти не видела ее без листка бумаги и ручки, так что их здесь довольно много. Ох, мисс Пирс, не переживайте, я знаю о… в общем, я все знаю. Все в порядке, я…       Слова снова встали поперек горла. Еще чуть-чуть, и меня, кажется, стошнит. Ее печальные глаза устало расширились, когда я намекнула на отношения, но не больше. Мне так сильно захотелось ее обнять в этот момент. Так же сильно, как когда-то и тебя саму.       Милдред тоже не могла произнести и слова. Мы стояли несколько мгновений в полной тишине. Мы обе ждали чего-то. Она — что я верну тебя, а я… что меня пригласят, и дадут хоть что-то узнать о твоей жизни до Кореи. Но ты не вошла в дом следом за мной, а я не смела даже окинуть взглядом прихожую. Зато все-таки сумела вытащить из сумки одну из пачек писем и протянуть ей.       Руки Милдред оказались на удивление теплыми. Возможно, просто мои слишком замерзли на улице, но ее касание было действительно согревающим. Она положила ладони на мои руки, задерживая передачу писем.       — Спасибо, — тихо произнесла она. Сжала мои руки. Я сумела отдать ей первую пачку и достать вторую. Тоже отдала ей, но на этот раз такого волшебного касания не произошло.       — Тогда… приятного вечера, мисс Пирс. Простите, что заставила…       — Подождите. Может, останетесь? — В ее глазах я увидела просьбу. Такую же, какая наверняка была в моих, когда ты вышла со мной из операционной в день моей первой смены и пообещала потом встретиться и поговорить.       Я кивнула. Стала стягивать куртку. Милдред попросила называть ее по имени, я — о том же самом. А еще она поинтересовалась, какой я люблю чай. Я чуть не попросила ее заварить такой же, какой любила ты.       У вас просторный дом. Уютная гостиная, сервиз в шкафу, множество фотографий на стенах. Не хочу знать, откуда все это взялось. Наверняка от родителей, но в доме так тихо. Пусть они просто куда-то уехали, ладно? Пусть это совершенно не пустой дом, оставшийся одной одинокой женщине.       Милдред поставила на стол чашки и заварник. Белые, с красивыми розовыми цветами.       — Вы вместе служили, — напомнила Милдред. И замолчала. Хотела что-то сказать, но не смогла, кажется. Ее рука, держащая заварник, дрогнула, но чай совсем не расплескался. Посеревшая скатерть осталась чиста.       — Да, верно. Я недавно совсем прибыла в лагерь, и… мы с Лореттой сразу подружились. Она помогла мне освоиться.       Милдред улыбнулась уголками рта. Наверняка ей было приятно слышать, что ее любимая помогла кому-то. А мне было приятно увидеть улыбку на печальном лице той, что была тебе дороже себя самой. Если она дорога тебе, то и мне должна быть. Закончив разливать, Милдред села в кресло, но чашку в руки брать не стала.       — Узнаю ее. Она всегда пыталась всем помочь, — она улыбнулась чуточку шире.       Я не знала, что сказать. Только тоже улыбнулась, невесело так, и взяла в руки чашку. Старалась придумать, что можно сказать, вспомнить что-нибудь хорошее, о чем можно рассказать, но здесь все так сильно… Я тяжело вздохнула. Ты ведь жила здесь, Лоретта. Все мои воспоминания только о наших поцелуях и той ночи на складе. Я могу сказать, что твои касания были такими же приятными, как и ее, да только как это будет выглядеть?       — Дженни, а… не расскажешь, как это произошло? — она резко осипла. Прикрыла рот ладонью и шумно вздохнула. Прикрыла глаза. Зажмурилась. По щекам снова покатились слезинки. Но Милдред взяла себя в руки, шумно вдохнув, широко раскрыла глаза и принялась вытирать щеки. Я хотела бы ей помочь. Склониться над ней, вытереть под ее глазами, там, где она еще не протерла. Подуть, может, на нее, чтобы осушить влажные реснички. Твое сердце бы разорвалось при ее виде, но хорошо, что тебя сейчас здесь… Боже, что же я несу? Мне тебя ужасно не хватает. И ей. Нам обеим, Лоретта.       — К-конечно, — на моих глазах, я чувствую, тоже появились слезы. Ведь я видела, как это случилось. Ведь я знаю, что Милдред сейчас чувствует. Возможно, наша с ней скорбь одинаково велика.       Я рассказала о той поездке все. Рассказала, как уговорила тебя вызваться добровольцем, рассказала, как ты помогала детям. Рассказала, как ты рыдала у меня на груди, вспоминая родной дом и корову, рассказала, как ты сжимала меня. Я не хотела этого говорить, это вырвалось, правда! Меньше всего я хотела бы, чтобы вы из-за меня поссорились. Я понимала, прекрасно понимала, вы любите друг друга, и это была измена. Но мне тоже было хорошо с тобой, и ты мне тоже нужна. Была, и все еще.       Я рассказала Милдред о дороге обратно в лагерь. Я рассказала о вышедшем из автобуса майоре. И том, как неподалеку начался артобстрел, и нас зацепило. Я рассказала, как ты героически выбежала за глупым майором и как не вернулась обратно. Рассказала, как тащила тебя обратно в автобус. Я понимала, что должна остановиться, что должна перестать говорить и что должна опустить подробности твоих ран, но я не могла, Лоретта, я просто не могла. Я рассказала твоей Милдред все. Про все повреждения, про шрапнель, про грязь на твоем лице и про кровь на моих руках. Я рассказала про то, как ты смотрела через меня своими пустыми глазами. И рассказала, как оказывала первую помощь. Как мы везли тебя в лагерь, как тебя несли. Как мне не удалось попасть в операционную, ведь там уже была медсестра. И я рассказала, как хирург, который отчаянно пытался спасти твою жизнь, что-то повалил внутри операционной, а затем вылетел на улицу и осел на землю по стене. Я рассказала твоей Милдред абсолютно все об этом дне. Я плакала, едва успевая говорить между всхлипами. Нет, я рыдала. Ни к чему преуменьшать. Я открыто рыдала в твоем доме, рассказывая во всех даже лишних подробностях о твоей гибели. И твоя Милдред пересела ко мне и обняла. Покачивала, прижимала меня к себе, тоже плакала. Я слышала, она плакала. Я даже слышала, как она от боли поскуливала, и в тот же момент сильнее прижимала меня к себе. Я обнимала ее в ответ.

***

      Мы долго разговаривали. Милдред рассказывала о тебе. Я тоже рассказывала о тебе. Но оказалось, что мы говорим о разных девушках. Совсем не потому, что я пришла не в тот дом, просто… ты так сильно изменилась. Оказалось, ты была совершенно другой до Кореи. Я знала, конечно, что так и будет, но не думала, что настолько. Ты любила раньше другое, предпочитала другое. Говорила даже иначе, судя по всему. Милдред сказала, ты всегда разговаривала с ней как-то по-особенному. Что ты всегда была с ней нежнее, чем с другими, внимательнее, мягче. Или строже, когда ты внезапно становилась не девушкой, а будто матерью. А я с тобой такого не чувствовала. Ты разговаривала со мной точно так же, как с другими. И даже тогда, подо мной, шептала мое имя точно так же, как когда с простуженным горлом обращалась к врачу.       Я завидую твоей женщине. Она видела тебя разную. Она видела тебя настоящую. Она видела тебя не надломленную. Но хотя бы сейчас я могла узнать тебя получше. Узнать тебя через Милдред, узнать тебя через ваш общий дом.       Я стала расспрашивать Милдред о тебе. Просто о тебе. Где ты училась, где любила бывать, что любила есть. Как вы познакомились и где бывали. Кажется, Милдред была рада поговорить о тебе и повспоминать столько вашего совместного хорошего. Конечно, она постоянно плакала. Но я каждый раз старалась ее утешать. Она у тебя очень хорошая.       Когда стало совсем поздно, Милдред предложила остаться у нее в гостевой комнате. Я согласилась. Она, кстати, накормила меня чудесным ужином и своим шоколадом. Он и правда восхитительный, Лоретта. В женщину, способную на такие кулинарные шедевры, невозможно не влюбиться.       Мы уже давно разошлись по комнатам. Милдред ушла наверх, и я провожала ее взглядом, даже волнуясь за нее. Как бы она спала после таких-то разговоров? Лично я уже наверняка больше часа пролежала, не смыкая глаз. Все думала о тебе, о том, как вы жили здесь вдвоем. Завидовала. Знаешь, Лоретта, тебе так сильно повезло. Если бы ты была чуточку потрусливее, если бы не выбежала из несчастного автобуса! Пусть бы кто другой погиб, пусть бы хоть даже я, но не ты! Это ведь была не только твоя жизнь.       Я понимаю, это не твоя вина. Но мне не хватило сил справиться с собой. Я поднялась с кровати и вышла из комнаты. Тихонько, чтобы не разбудить Милдред, ходила по комнатам и рассматривала все, что в них находилось. Рассматривала фотографии, рассматривала предметы. Какие из них ты трогала? Какие не возвращала на места сама? Что здесь было твоим, Лоретта? Мне нужно знать о тебе все. Нужно надеть что-нибудь твое, может, хотя бы в таком подобии твоих объятий мне хоть сколько-то легче было бы заснуть. Но наверняка вся твоя одежда наверху, в комнате, где сейчас Милдред. Спала ли она? Плакала ли? Зайти к ней — глупость. Ужасная глупость, и было бы совершенно непростительно. Но мне так нужно снова прижаться к ней, к единственной женщине, что понимала мои чувства к тебе, что испытывала точно такие же. Мне так нужно, просто необходимо прижаться к тебе через нее. Может быть, она могла бы обнять меня точно так же?

***

      Милдред тоже не спала этой ночью. Я так и не смогла заснуть, и она тоже, если судить по темным кругам вокруг ее глаз и достаточно растрепанному виду. Утром она вышла из комнаты в ночной сорочке, халате и не расчесанная. Заплаканная. Она увидела меня и посмотрела полными боли и злости глазами прямо в мои. Она стояла молча и не знала, что мне сказать. Я видела, она не могла выбрать между тем, чтобы прогнать меня, и тем, чтобы расспросить. А знаешь почему, Лоретта? Она прочитала твои письма. Она прочитала о нас с тобой. Я видела, как она сжимает челюсти от злости, и тоже не могла ничего сказать. Пока она не спросила, наконец, почему.       — Милдред, я… просто хотела напомнить ей о чувствах тогда. Она была потеряна, она… Я только хотела… Это казалось…       — Зачем ты осталась? — ее голос был гораздо жестче, чем вчера. Вчера она делилась со мной историями о своей любимой девушке, а сегодня поняла, что говорила о нашей.       — Я тоже скорблю. Вместе с тобой, — я оправдывалась. Я наивно оправдывалась, думая, что она сможет меня после этого принять. Я не имела совсем никакого права на то, чтобы скорбеть вместе с ней. Ты была только ее. А я видела что-то совершенно… несуществующее.       — Ты тоже ее любила, верно?       Ее вопрос выбил весь воздух из моих легких и сжал сердце так сильно, что потемнело в глазах. Я любила тебя, верно. И не отрицала этого никогда. Я влюбилась в ту самую ночь, когда мы были на складе, и никогда не переставала думать о тебе. Я знала, что это за чувства. Пусть притянутые, пусть со стороны наигранные, пусть никто, в том числе и ты, не поверил бы в них, но они были настоящими, и все еще есть. Но услышать это от Милдред…       — Верно.       Я опустила голову и осела на пол. Не могла больше смотреть на нее. Ей слишком больно, мне тоже, и мы не могли друг другу помочь. Мы любили одну девушку, и глупо было надеяться, что мы сможем с этим друг другу помочь. Я наивная. Все такая же глупая наивная девчонка, что зря полезла в Корею. Меня война совершенно не изменила, наверное, сделала только хуже. Действительно, как я посмела остаться в доме скорбящей вдовы? Как я посмела показать ей свои чувства, почему просто не оставила письма и не ушла, как должна была? Прости меня, Лоретта. Я снова принесла одни только проблемы. Я снова заплакала. И принесла еще больше проблем тем, что все еще не ушла и заставила смотреть на себя. Я жалкая. Конечно же, я не могла бы соперничать с такой, как Милдред, будучи всего лишь собой. На что я вообще рассчитывала?       Милдред села рядом со мной. Тяжело вздохнула и осторожно обняла меня за плечи. Я медленно подняла голову и посмотрела на нее. И я совершенно ничего не понимала.       — Ты любила ее. Я тоже. Очень. Не думай, я не простила тебя за вашу встречу. Но сейчас ты чувствуешь то же, что и я, и мы должны держаться вместе. Я должна тебя ненавидеть, и почти что ощущаю это. Вскоре, думаю, так и будет, но пока что мы должны друг другу помогать. Ты знала ее там, а я — здесь. И как бы мне ни хотелось тебя прогнать, ты — мой единственный шанс узнать о ней что-либо.       Голос Милдред жестче, чем вчера, но слова ее заставили снова поверить в лучшее. Как я могла подумать, что могу соперничать с такой, как Милдред?