что еще с меня можно взять?

      Мама говорит: Джек, прошло уже три года.       Мама говорит: дорогой, ты не обязан ему ничем и не должен больше жить так.       Мама говорит: отпусти его.       Мама говорит: по крайней мере, ты жив.       А Джек молчит и продолжает игнорировать все ее слова. Честно, он не знает, зачем вообще отвечает на ее звонки и соглашается, когда она предлагает прийти. Возможно, все дело в том, что, приходя, мама впускает в его темную берлогу немного света и приносит с собой мимолетный запах давно забытого чувства уюта.       Мама говорит: у тебя вся еда прокисла, милый.       И озабоченно спрашивает: чем ты питаешься?       Джек бы ответил, что воспоминания содержат намного больше калорий, чем сраная яичница или то же молоко со вкусом ссанины. Но тогда бы мама расплакалась и снова начала бы крутить свое собственное колесо Сансары.       Мама говорит: у тети Мэй родился сын.       И предлагает, делая вид, будто в ее словах нет ничего странного: не хочешь сходить со мной проведать его?       Для Джека это, скорее, обыденность, чем странность, но мама всеми силами пытается отрицать его жалкую правду — он никуда не ходит. Не выходит почти из маленькой общажной комнаты, если не брать в расчет вылазки в продуктовый за углом и редкие походы на пары. Просто потому что мама все еще надеется на его хорошее будущее, тесно связанное с дипломом об окончании колледжа.       Мама смеется: твой дядя Стив совершенно ничего не делает!       Мама смеется: свалил всю работу на жену, сидит днями напролет у телевизора и разговаривает сам с собой.       Мама смеется: что же творится с миром!       А Джек давит бесконтрольно разливающееся тепло в груди от узнавания себя в действиях другого человека и смеется вместе с мамой, начиная нервничать. Что же творится с миром? Что же творится со мной? Дяде Стиву почти шестьдесят, а Джеку… Он не уверен точно.       Мама говорит: какая-то свора детей недавно устроила вечеринку на кладбище со всякими гитарами, танцами и пивом.       И злится: на кладбище!       И злится: совсем уважения нет!       Кладбище, верно. Джек гостил там, у Марка, кажется, целую вечность назад. Он ненавидит эту местную кладбищенскую землю, полностью влажную от соленых слез навещающих — и когда-то от его рыданий тоже. Но все равно надо бы сходить. Джек соскучился.       Мама уходит: я убралась, солнце, не вздумай снова свинячить.       Мама уходит: в кастрюле суп, обязательно съешь его, ладно?       Мама уходит: позвоню тебе вечером, как приеду домой.       И улыбается, совсем не боясь показать свою настоящую любовь и искреннюю радость от встречи. Она целует его в губы на прощание, наверняка оставляя на них размазанный след от темно-красной помады. Джек даже не может вспомнить, любимая ли это ее помада.       Он закрывает за ней дверь, плюхается на скрипящую кровать и думает: какой же я ужасный сын.       За всеми словами, смехом и улыбками мама тщательно скрывает свое страшное одиночество. Ведь она тоже кое-кого потеряла. И тоже три года назад. И, может, не в том самом смысле, но — потеряла. Джек теперь ненавидит себя еще больше.       Хочется немедленно убиться, как это обычно бывает, и, честно, он бы убился, если бы только был жив.       Приснись мне снова.