Моя религия

      В высокие двери храма при монастыре, отворившиеся с тонким негромким скрипом, проскользнула невысокая фигура в мокром дождевике с капюшоном. Вообще, в этом месте на окраине города редко кто бывал, что и неудивительно: в маленьком американском городке верующих людей было не пруд пруди. Но сегодня судьбой сюда занесло как раз одну из «случайных», временных посетительниц, которые не бывают здесь регулярно, не ставят свечи, не знают ни одной молитвы и не проводят в стенах более пары часов. Леонхарт сняла капюшон, почти в одно движение расстегнула хлипко держащиеся пуговицы дождевого плаща, больше похожего на пальто, и скинула последний с себя, с хрустом в суставах расправляя сутулое замёрзшее тело и отряхивая предмет одежды от излишков воды. Отряхивая не без раздражения, что неприятной шипучей искоркой въедалось в душу. И ещё бы: эко дело, она в кой-то веке выбралась из дома специально для того, чтобы притащиться в такую даль, к единственной церквушке, а попала по дороге под дождь, который по прогнозу вообще не должен был дойти до этих мест! И ладно бы под дождь, так нет — под настоящий ливень. Спасибо хоть не тропический, и спасибо хоть дождевик с собой прихватила на всякий случай.       Повесив скромное одеяние на общую вешалку в предбаннике, Энни скользнула дальше, вглубь церкви, на ходу вырубая телефон с уже двумя пропущенными звонками и кучей СМС. Поступь девушки тихим гулом разнеслась в тишине и многократно отразилась от стен, поднимаясь наверх, к куполу, и уже оттуда вновь «опадая» вниз, будто звон главного колокола, ласкающий слух своим приятным, долгим, глубоким звуком. От одной этой звуковой волны тело сразу расслабилось и будто прогрелось изнутри, а по коже пробежали мириады мурашек. Запахи ладана, воска, дерева и пыли, похожей на «книжную», библиотечную, казалось, пропитавшие всё здание вплоть до фундамента и даже земли под ним, сплелись в воздухе в прекрасную симфонию, вроде старинной церковной песни, и потоком ворвались в грудь при вдохе, заполняя собой лёгкие до отказа, перетекая из них в сосуды и вязким приятным теплом распространяясь по телу. Это тепло проникло в каждую клетку, в каждую частичку и каждую молекулу физической формы, а после углубилось дальше, затрагивая самые фибры души и умело сплетаясь с ними, с самим существом Энни, будто желая породнить таким образом Леонхарт с чуждым для неё миром — миром этого места, церкви.       Девушке от этого стало приятно и «мягко», как будто её раскачивал на волнах своего прибоя кипящий океан. И Леонхарт влилась в этот океан атмосферы умиротворения и покоя, царившей в храме, как быстрая холодная речушка. Да, у церкви, кто бы что ни говорил, была своя «магия», особенно хорошо действовавшая в почти пустом помещении после службы. Странная, чуждая и паранормальная, в некотором роде пугающая. Пугающая той скоростью, с какой она парализовала волю и вымывала из головы все заботы и проблемы, оставляя человека в абсолютном информационном вакууме, наедине со своим внутренним миром. К Энни иногда даже закрадывалось подозрение, что в кадила подмешивают какие-то препараты или наркотики, чтобы горожанам было легче расслабиться. Тут хочешь, не хочешь, а поддашься на атмосферу церкви, поплывёшь по течению. Суета и шумность городка, мрачная погода и тёмное от туч небо, прохлада улицы и деждевая сырость, заполнившие за день голову мысли и пропущенные звонки в телефоне — всё это улетучилось, оставляя главное, то, с чем Энни пришла сюда: с тревожными порывами души и уже давно укоренившейся где-то глубоко внутри болью.       Леонхарт неторопливо, почти вальяжно прошла к первому ряду церковных скамей и легко приземлилась на ту из них, которая была ближе других к проходу. Она откинулась назад, убирая руки за голову, и обвела взглядом всё окружение, невольно любуясь обстановкой. В воздухе повисла приятная уху тишина, уже не заполняемая голосами хора. Лёгкая дымка от кадил заполнила собой всё пространство, мешаясь с прогретым воздухом, распространяя запах, чем-то похожий на знакомый с детства запах костров, и преломляя, как какое-то многослойное хрустальное стекло, мерцающие вокруг огоньки. А мерцало их великое множество: подрагивающее от каждого колебания воздуха пламя свечей, рассыпавшихся по храму тысячами светлых крапинок на общем фоне, подобно одуванчикам на лесной поляне; отражение дрожащих огненных язычков в липких от воска подсвечниках и в люстрах под куполом, отсвечивавшее как блики на воде; лившиеся из оконец в самом куполе потоки иссякавшего дневного света, и без того бывшего тусклым.       Да, все эти волшебные огни мерцали, каждый на свой лад, каждый в своём особом оттенке, а лёгкая белёсая дымка, будто искусный художник, наносила на них не то напыление, не то верхний прозрачный слой разбавленной краски, преображая и даря новую роль на воплощённой в жизни картине. При малейшей попытке сощуриться или наклонить голову свечи превращались в крупные огненные, алые и жёлтые цветы, отражение пламенных язычков — в серебристые и золотые звёзды, а проливавшееся с самого купола сияние — в высший, небесный свет, такой яркий и чистый, почти до белизны. Когда же Леонхарт почти полностью закрывала глаза, глядя на мир сквозь узкие щёлочки меж век, всё это разнообразие оттенков и вспышек превращалось в один огромный калейдоскоп, кружившийся вокруг неё при небольших поворотах головы, мелькавший как огни гирлянды на рождественской ёлке, которую Энни так любила наряжать вместе с родителями. Родители.       Когда-то они оба были с ней. А теперь она сидит на той самой скамье, где несколько лет назад, уже давно, сидела на панихиде её отца, а ещё давнее — на панихиде матери. Сидит одна. Энни забралась на скамью с ногами и подтянула к себе колени, практически сворачиваясь калачиком. И плевать, что она в церкви, и здесь нельзя так делать. Всё равно служба давно закончилась, большинство людей ушли, и только редкие служители торопливо ходили туда-сюда, чтобы унести очередной подсвечник или лишний раз развеять в воздухе дым кадила. Один из упомянутых проплыл мимо, оставляя за собой шлейф из дыма, источавшего пленительный аромат, поначалу довольно едкий, а после приятный и расслабляющий. Энни, уперевшись лбом в колени и обхватив голову руками, на секунду спрятала нос от первых густых паров, вылетевших из металлического сосуда, и зажмурила глаза. При одном воспоминании о родителях захотелось расплакаться, но она сдержала слёзы, хотя знала, что это бесполезно. За тем ведь она и приходит сюда, в конце концов, — погоревать и поплакать. Это своего рода традиция, как дань. Непонятно чему, но всё же.       Перед глазами замелькали воспоминания. Как ещё в детстве она была счастлива с родителями, одними из немногих католиков в этом городе, и как они все втроём ходили в этот храм на службы. Как в восемь лет она стояла здесь у «чудотворной» иконы и вымаливала у Господа исцелить её маму, мучившуюся в то время от раковых болей. Как ей здесь никто не ответил. И как спустя полгода они с отцом сидели на этой самой скамейке во время панихиды. Пока что первой панихиды в жизни маленькой девочки. От мелькавших в голове образов и отдававшихся эхом голосов дыхание сбилось, плечи дрогнули, а горло будто стянуло удавкой, давящей откуда-то из глубины стоны и слёзы. Но поток воспоминаний было уже не остановить.       Энни помнила всё. Помнила, как в тринадцать лет, ответив по телефону, она узнала, что её отец разбился насмерть на машине. Помнила истерику, последовавшую после этого. Помнила новую порцию отчаяния, плача и молитв, которые опять не были услышаны. Помнила и вторую панихиду, на которой была уже одна. И приютивших её родственников, и затяжную депрессию, и психотропные средства, и сеансы с психологами, и окрашенные в тёмно-красный цвет руки, горящие после разрезания вен. И даже на эту попытку самоубийства, смертный грех, так называемому Господу было плевать. Слёзы ошпарили щёки лавовыми дорожками. Тело пробила дрожь, словно в припадке. Из груди вырвался сдавленный стон, перешедший в хныканье и подвывание. Это место, церковь, казалось уже не тёплым южным морем, в которое приятно нырнуть, а беспощадно холодной Марианской впадиной, утягивающей на дно своей пучины, к самым подводным вулканам, чёрным курильщикам. Некогда приятный свет миллионов источников обернулся мглой, а приятное согревающее тепло — предсмертным, которое накатывает перед тем, как ты замёрзнешь насмерть.  — Энни? Почему ты не отвечаешь на звонки? Я же волновалась! — донёсся до ушей знакомый звонкий голос, звучавший довольно строго и даже недовольно и сопровождавшийся прохладным касанием влажной от капель уличного дождя руки.       Леонхарт вскинула голову и резко спустила ноги на пол, практически дёрнувшись всем телом при «распрямлении». Звук этого голоса мгновенно заморозил вязкую мглу, превращая её в тёмные колючие иглы-кристаллы и разбивая на тысячи осколков, как брошенное на землю зеркало. Прохлада мокрой от дождя руки разогнала укутавшее слоем ваты тепло, возвращая и тело, и сознание в реальность. Появление Микасы, её девушки, буквально выдернуло из этой непроглядной пучины.  — Энни… Ты что, плачешь?.. — обеспокоенно спросила Микаса, тут же смягчившись при взгляде в лицо Леонхарт.       Да, это место, эта церковь, было наполнено ужасными, болезненными воспоминаниями. Слишком многое плохое в этой жизни вертелось вокруг неё. Но случилось там однажды и кое-что хорошее, ради чего всё это стоило пережить и передумать сотни тысяч раз. В один из таких «официальных скорбных дней», придя сюда вспомнить родителей и ещё раз попробовать что-то попросить у Бога, Энни встретила здесь темноволосую девушку с красным шарфом, которая ставила свечу за упокой своих родных, погибших в теракте. Эта девушка была такой же как Энни: сирота, без родителей, живущая с дальними родственниками, разочарованная в жизни, не верящая ни в религию, ни в Бога как такового, но продолжающая ходить сюда, ставить свечи как некий символ и просить, кого угодно и что угодно, просить о чём-нибудь. Тогда они возникли друг перед другом, как внезапно упавшие из окон лучи солнца, разрезавшие мглу вокруг. И поэтому тогда они схватились друг за друга, как утопающие за тростинку.       Они столкнулись здесь, у этой самой скамьи, такие похожие и такие разные одновременно. И что-то высшее, нечто за пределами понимания — проведение, судьба, вечность, воля Господа — свело их вместе под этим сквозящим светом куполом, а общее горе, наличие идентичных ран связало, спаяло вместе, в одно целое. И по сей день, с того момента, Микаса оставалась намертво припаяна к сердцу Энни, вживлена в плоть, подсоединена трубками, похожими на систему жизнеобеспечения. И по сей день, с тех самых пор, она и есть её система жизнеобеспечения. Она — та, в ком Энни уверена, кому она может доверять целиком и полностью. Кто никогда её не бросит, потому что Энни для неё — такая же система поддержания жизни, спасительный глоток кислорода. Она — та, кто слишком дорог Леонхарт, чтобы провожать в последний путь под этим куполом. Та, кого хочется удержать. Микаса — её свет. То, что даёт силы двигаться дальше, даёт силы жить. Во что по-настоящему хочется верить. И стоило только вспомнить об этом, как церковь снова преображалась в наполненное светом, благодатью и запахом ладана место, каким оно было для Энни в детстве.  — Хей, Энни! — позвала Микаса, взяв девушку за плечи и чуть встряхнув, чтобы вывести из транса. — Что с тобой? Всё хорошо? Ты не?.. — Договорить она не успела, потому что Леонхарт притянула её к себе за талию и крепко обняла.  — Ничего, Микаса, ничего. Со мной всё в порядке, — прошептала в чужое плечо Энни, прижимаясь теснее, в ответ на что её поцеловали в макушку и потрепали по волосам. Сейчас ей даже до сломанных рёбер обнять Аккерман было мало, хотелось с ней просто слиться, поглотить.       Постояв так пару минут и с неохотой расцепив объятия, девушки взялись за руки и посмотрели друг другу в глаза. Они бы стояли так целую вечность. Уходить отсюда не хотелось, но было пора.  — Пойдём домой, — чуть улыбнувшись, сказала Аккерман, утягивая Энни к выходу.  — Да. Домой, — шепнула та в ответ и устремилась за своей девушкой к дверям церкви — её, Энни, храма, хранившего в своих стенах столько разных воспоминаний и имевшего столько разных атмосфер и оттенков.       Энни не верит в Бога. Но если там её кто-то всё же слышит, она может миллионы раз проклясть его за все потери, что ей пришлось пережить, и ещё столько же раз поблагодарить за одну Микасу. И за свою персональную религию — любовь последней. Возможно даже, однажды она поверит во Всевышнего, в эту божественную силу, которую превозносят люди, но к католикам она себя не причислит, потому что у неё уже есть своя собственная вера.