Идиллия

Привет. Меня зовут Николай, мне 17 лет, и вот уже несколько лет я являюсь готом. В моем готском кругу меня знают как Ворона. Да, не самое оригинальное прозвище, но все же лучше, чем всякие там «Черепа», «Пауки», «Скелеты». И, как все готы, я ношу черную одежду, а еще у меня длинные черные волосы с челкой, которая закрывает красные, благодаря линзам, глаза. И да, они у меня жирно подведены карандашом. В моих ушах красуется по пять сережек, на пальцах - массивные перстни, а на шее висят разнообразные цепочки с крестами, лезвиями, черепами и прочей дребеденью. В общем, все как принято. Конечно, учителя звереют от моего внешнего вида. Я со счета сбился от их замечаний и угроз. Даже директора подключили, который обещал меня исключить, если я не начну нормально одеваться. Я дал ему на это добро и покинул кабинет. А вечером думал как бы сказать родителям, что мне надо другую школу искать, но, к моему большому удивлению, меня не исключили. Кстати, родители тоже против моей готической натуры. Мама чуть ли не килограммами покупает мне нормальную одежду и утрамбовывает ее в шкаф, надеясь, что когда-нибудь я проникнусь разноцветными рубашками, футболками, пуловерами и джинсами всех оттенков синего. А папа каждый день, как по часам, читает мне лекцию, что это все фигня, я уже достаточно взрослый и должен перестать валять дурака. А я в ответ ухожу на готическую сходку. Вот так и живем. Они – недовольны мной, я – недоволен ими. Идиллия. Так, в общем-то, было до недавнего времени, а точнее, до этого момента, когда я, стоя перед зеркалом, не пялился на свое отражение, понимая одну-единственную вещь – надоело. Мне до чертиков надоело чистить свою одежду от шерсти нашей кошки Лапки, да и вообще на ней пыль сильно видна, а летом запариться можно. И неудобно мне, когда на пальцах перстни. Да и заколебался я постоянно надевать и снимать сережки. А цепи весь стол заняли. Из-за челки зрение посадил. А линзы - отдельная пытка. Не люблю я к глазам прикасаться. Похоже, папины лекции возымели эффект, и дитя перебесилось. Ему захотелось нормальной жизни семнадцатилетнего подростка. В долгий ящик я решил отложить свои кольца, цепи и серьги. После чего снял треклятые линзы и, проморгавшись, посмотрел на свои родные карие глаза. Черная водолазка была так же стянута и отправлена в полет в угол. Угол неожиданно зашевелился и сбежал вместе с водолазкой, потеряв ее лишь на пороге комнаты, а я смог идентифицировать Лапку и поздравить себя с отсрочкой поездки в психушку. Стянув еще за компанию и штаны, я открыл дверцу шкафа, и на свет Божий были вытащены синие джинсы с темно-зеленым поясом, белая футболка без рисунка и красная толстовка с капюшоном. Натянув это все на себя, я вновь посмотрел на свое отражение. Худой, как дрыщ. Надо будет исправить. И волосы совсем не к месту. Обрезать к чертям. Особенно челку. На том и порешив, отправился я в парикмахерскую, где мои волосы до лопаток были безжалостно укорочены до ушей, а челка перестала существовать вовсе. Ладно, ее осталось совсем чуть-чуть, и она была убрана на правую сторону, так что я теперь имел перед собой обзор без помех. Также я смыл с волос черную краску, вернувшись к истокам, а точнее к светло-русому оттенку. Когда же я вернулся домой – родители меня не узнали. В прямом смысле. Папа посчитал, что я вор и чуть не прибил бейсбольной битой, которая всю мою сознательную жизнь зачем-то валялась в коридоре. Хотя теперь я знал, зачем она. Мама из-за спины папы угрожала огромным разделочным ножом, так что я не знал даже чего больше бояться: биты или ножа. В доказательство, что я - это я, пришлось показывать паспорт. Никогда не думал, что буду проходить фейс-контроль у себя дома. Когда же недоразумение было выяснено, мама, заливаясь слезами, начала меня душить в объятьях, а папа одобряющее хлопать по плечу. Они были мной довольны. Я ими не очень. Идиллия была нарушена. На следующий день идти в школу мне отчаянно не хотелось, а все потому, что в парикмахерской меня продуло и мой голос напоминал теперь голос бомжа, что курил и пил на протяжении всей своей жизни, начиная с младенчества, но мама со словами: «Температуры нет!» дала мне пинок, отправив в полет по лестнице. При этом я чуть не разбил свои очки. Да, очки. Я же говорил, что зрение у меня не ахти, а линзы я не люблю. Поправив свой обычный, пацанячий рюкзак, без всяких там цепочек, значков и прочего, я все же направился в обитель знаний, что отбирала у каждого ребенка одиннадцать лет его жизни. Класс встретил меня звенящей тишиной. Все одноклассники, как один, уставились на меня и не отрывали свои ясны очи до тех пор, пока я не занял свое привычное место. Тогда-то они и очнулись, начав перешептываться и обсуждать, кто же я такой. Часом, не новенький одноклассник? Девчонки уж слишком часто оборачивались и поправляли свои волосы, а я лишь тяжело вздыхал, жалея, что бросил стезю гота. За пять минут до звонка в класс ворвался мой единственный друг. Его взгляд моментально остановился на мне, а его звонкий голос тут же разрезал тихие перешептывания: - Колька, ты одеться забыл! - С дуба рухнул? Я, по-твоему, голый, что ли, тут сижу? – отозвался я. Ответить другу не дал удивленный голос одноклассницы: - Дениска, ты знаешь этого парня? Денис посмотрел на нее, пару раз моргнув, потом на меня, затем на нее, опять на меня, на нее и захохотал. - Народ, да вы чего? Это же Коля Перышкин! Фамилия у меня что надо. О чем только думала моя мама, выходя за папу? Не могла его наградить своей богатырской фамилией - Муромец? - Чего?! – стены класса содрогнулись от хорового крика одноклассников. – Перышкин? – они уставились на меня, как на пришельца, а я, не придумав ничего лучше, помахал им. - Привет. Фаисия Анатольевна, наша учительница русского языка, при виде меня чуть не пустила слезу и пустила слух среди учителей, что я, наконец, бросил свое готское дело и выгляжу теперь как человек. То есть, когда я был готом, у меня вместо головы тыква была, вместо рук – метлы, а вместо ног – шпаги. А тело вообще не тело было, а холодильник. Меня это начинает раздражать. Достанут ведь, и вернусь я к своим готским наклонностям, как потом петь будут? В общем, я был так зол, что спуская пар на физкультуре, случайно зарядил баскетбольным мячом Денису по носу, благополучно его при этом сломав. Денис был отправлен в больницу, а мне достался подзатыльник от физрука за криворукость, а ему выговор от медсестры за невнимательность. Расстались мы все абсолютно недовольные друг другом. Подходя к кабинету физики, я углядел какого-то паренька из класса, наверное, девятого или восьмого. Он стоял как раз напротив кабинета и беспрерывно вглядывался в лица моих одноклассников, выискивая кого-то. Ноги сами понесли в его сторону и, спустя уже десять секунд, я со своими метр восемьдесят возвышался над его метр шестьдесят. Парень испуганно посмотрел на меня. - Ищешь кого? – поинтересовался я, попутно разглядывая паренька и отмечая, что он довольно симпатичный. О, нет, как я могу так думать про парня? Я же парень! Мне должны нравиться девушки! Если вы ждете от меня вот такую вот истерику, то умрете от ожидания. Гей я. Парни нравятся мне. И я этого совершенно не чураюсь. Но и признаваться в своей ориентации не спешу. Смысла не вижу. Признаюсь, когда парень у меня появится. Пока же я разглядывал паренька перед собой. Волосы, как у меня, светло-русые, до подбородка, немного завиваются на концах. Глаза большие и голубые, как моя ориентация. Да уж, Фаисия Анатольевна мне бы точно два влепила за такое сравнение. Ладно, пойдем по старинке. Голубые, как небо. Но они реально голубые до безобразия. Прямо кристально голубые, без всяких примесей. А нос у него миниатюрный и курносый. Губы бледно-розовые и немного пухловатые. Лицо округлое, подбородок маленький. Мальчишка, в общем. Симпатичный, конечно, но мальчишка. - Да, - подало голос это чудо. – Дениса Красильникова. - Опоздал. Его сейчас нет в школе. В больнице он. Паренек от моего ответа сразу как-то потух и голову повесил, но затем, вдруг нахмурившись, спросил: - Я видел вас вместе на прошлой перемене. Вы друзья? - Друзья, - подтвердил я сей факт кивком головы. Мальчишка оживился. - А Николая Перышкина знаешь? - Знаю, - согласился я и с этим, мысленно добавляя, что знаю его лет шестнадцать, с того самого момента, когда перестал быть младенцем и превратился в малыша, который может запомнить свое собственное имя. - Тогда передай ему вот это, - в руках паренька появился конверт, а я удивленно приподнял брови. Фокусник он, что ли? Только что руки были пустыми. Конверт перекочевал ко мне в ладонь. – Меня тоже попросили это передать, - по тому, как заалели его щеки, я сообразил, что он врет. Конверт от него. - Хорошо, - согласился я, уходя по-английски, то есть, не прощаясь, зашел в класс. Конверт был вскрыт в тот же момент, когда рюкзак поздоровался с партой, а на свет извлечен альбомный лист, исписанный аккуратным почерком. Мои глаза забегали по строчкам, и чем дольше я читал, тем сильней впадал в ступор. В моих руках было ни что иное, как любовное письмо, в котором описывалось, какой я красивый и потрясающий, и что сердце автора сего творения забилось быстрее, когда он впервые столкнулся со мной, и что он восхищается моим твердым взглядом на жизнь и отказом перестать быть готом. И… Еще много "и". Меня описали так, что не знай я себя, прочитал бы это письмо и сам влюбился в того, кого описали. Прямо идеал какой-то выходил. И мне даже стало как-то неловко. А вспомнив, как выглядит автор письма, так вообще стыдно. Вот только хорошо, что оно мне в руки попало. Отдай мальчишка его Денису, я бы ни в жизнь не узнал, кто его написал, а все потому, что мой друг совершенно не запоминает лица, если они не мозолят ему глаза больше трех часов подряд. Физика для меня прошла, как и все уроки физики до этого. Как настоящая пытка и нескончаемое ожидание звонка с урока. Я без перерыва ерзал на месте и ждал, когда смогу приступить к своим великим делам, а точнее – изучение расписания у девяти- и восьмиклассников с целью найти голубоглазого паренька. Когда же звонок все-таки прозвенел, я впервые вылетел из класса раньше всех, а потом галопом понесся к расписанию и, зафиксировав его в памяти телефона, с такой же скоростью отправился к первому девятому классу, чуть не снеся с ног физрука и получив от него вдогонку: «Ты бы так во время нормативов бегал!». У первого девятого меня ждала неудача. Так же как и второго, и третьего. Я отправился на поиски восьмого класса, и вот тут вот удача мне улыбнулась. Искомый объект был обнаружен в 8 «А», в кабинете информатики. При виде меня объект побелел и резво подскочил с места, опрокинув при этом стул, но не обратив на это внимания. - Что случилось? Что ты тут делаешь? – накинулся на меня парнишка, вытесняя из кабинета в коридор, чем привлек внимание одноклассников. Ну да, уверен, к ним не каждый день заходит десятиклассник. - Да вот, - я помахал вскрытым конвертом перед носом паренька, а он, как моя Лапка, прослеживает взглядом игрушку, проследил взглядом за ним. – Написал, что любишь, а сам любовь свою узнать не смог, - наигранно вздохнул я. - В смысле? И зачем ты его вскрыл? - Ты же сам сказал, что это Николаю Перышкину… - Ну да! Ему, а не тебе! – перебив меня, пошел в атаку мальчишка. - Как раз-таки мне. Я Перышкин. - Врешь! - последовало без замедления. Я, вздохнув, уже по-настоящему, полез в рюкзак, откапывая в его темном нутре свой паспорт, и протягивая пареньку. Тот, подозрительно глядя на меня, взял в руки документ и открыл. Хватило двух секунд, чтобы глаза парня широко распахнулись, и он перевел взгляд на меня. Я улыбнулся. На фотографии в паспорте я выглядел как обычный четырнадцатилетний подросток. Это я после его получения в готы записался. В глазах паренька плескался не просто страх, а настоящий ужас. И, пискнув, он неожиданно закатил их и грохнулся в обморок. Так, а вот сейчас не понял. Его что, не устраивает моя нормальная внешность? Неужели такой страшный? Восьмиклашки заверещали, глядя на меня как на врага народа, и кинулись к пареньку. Кто-то был послан за медсестрой. Вокруг нас с огромной скоростью собиралась толпа зевак. Кто-то предложил притащить ведро воды и вылить на парня. Кстати, его зовут Костя. Это я узнал от его одноклассников, что звали его. Тамара Ивановна, наша медсестра, как ледокол, прошла сквозь толпу и подсунула Косте под нос нашатырь, от которого он моментально очнулся. Меня же пробуравил сердитый взгляд медсестры. - Перышкин, от тебя, как от гота, куда меньше проблем было, - объявила она мне, поднимаясь и помогая подняться Косте. При упоминании моей фамилии, паренек вновь резко побледнел и посмотрел на меня так, словно был приговорен к смертной казни. - Коля не виноват. Я случайно… - тихо проговорило чудо. Брови Тамары Ивановны поползли вверх. - Это как можно случайно упасть в обморок? – поразилась она. Костя промолчал, а я, схватив его за руку, потянул в сторону от толпы, что потихоньку начала рассеиваться. – Николай, если меня еще раз вызовут из-за тебя, я самолично напою тебя снотворным, чтобы ты детей не калечил! – раздалось мне вслед. Я никак не отреагировал. Лишь уверенно шагал по коридору, пока не дошел до лестницы и не затащил Костю туда. - Поговорим? – поинтересовался я, отпуская его руку. Он согласно закивал, но смотрел только в пол. – Тогда ответь мне на один вопрос. Я тебе нравился только в образе гота, поэтому увидев меня такого… - какого такого я пояснить не мог, да думаю, и не надо. – ...ты пришел в ужас и грохнулся в обморок? На меня уставились два огромных, пораженных глаза, а затем их владелец беспричинно покраснел и отвел их в сторону. - Нет, - прозвучало совсем тихо. - А почему тогда? Щеки Кости запылали еще сильней, и он поспешил наклонить голову, порадовав своим вниманием пол. Раздалось какое-то бурчание. - Что? – переспросил я. Ответом мне послужил тихий всхлип. Уверен, теперь у меня во взгляде паника. – Ты чего? – я обхватил щеки Кости ладонями, заставляя его посмотреть на меня. - Ты меня бить не будешь? - Зачем? - Я ведь ге-е-ей, - всхлипы грозились перерасти в судорожное рыдание. - Ну было бы странно, если бы ты мне признался в любви не будучи геем, согласись? – недоумевал я. - То есть тебе все равно? - Да нет. Мне вообще приятно. Ты мне понравился, и я не прочь начать с тобой встречаться. Костя пару раз моргнул, переваривая мои слова, а затем его все же прорвало, и он зарыдал, а я прижал его к себе, обнимая за плечи, и заговорил всякую успокаивающую чушь. Когда же плач стал тише, я посмотрел на Костю. С покрасневшими глазами и носом он был невероятно милым, так что я не удержался и поцеловал его. Слезы высохли моментом. Кажется, я нашел способ успокаивать своего парня. Надо же. Мой парень. Нашел-таки его. - У тебя сколько сегодня уроков? – проговорил я, отстраняясь от Кости. - Пять, а что? - Хм. У меня шесть. Ладно, последний прогуляю. Пойдем после занятий знакомиться с родителями. - Чьими? – в голосе паренька прозвучала паника. - Моими. - А они нормально к этому отнесутся? - Не уверен, - «порадовал» я Костю. Ну, а что? Зато они вновь будут мной недовольны. А я недоволен ими. Идиллия будет восстановлена.