И будет ласковый дождь

ТОЛЬКО МЕРТВЫЕ УВИДЯТ КОНЕЦ ВОЙНЫ. Джордж Сантаяна — Что с тобой, Кат? — спрашивает Кропп. — Мне хотелось бы, чтобы мы поскорее попали домой. Под словом «домой» он подразумевает наши бараки. Эрих Мария Ремарк «На Западном фронте без перемен»

Сегодня в бараке давили вшей. Занятие это хлопотное, нудное и почти такое же бесконечное, как грохот канонады противника, ибо на каждом бойце эти твари обитают сотнями. — Вшей — больше, чем Гансов, [1] — пошутил Мерковски, но разве что пара человек вымучила в ответ улыбки. Чего тут смешного, когда это правда? Мелкие гады развели общину повсюду. Множились, толпились, кишмя кишели на головах, в подмышках, в одежде, на дерюге и в соломенных внутренностях спальных тюфяков. В бараках им было такое раздолье, словно они подохли и попали после смерти в свой вшивый раек. Были раньше у себя святыми и теперь принимали награду. Отчего они грызут и зачем? Может, ученые знают, это их ученое дело — знать. А солдаты только страдают. Страдание жило на всех, кроме Логана, и это заливало людские сердца горюче-шипучей смесью зависти и восторга, будто он был не уродом, каким его считали все годы, а неким высшим существом, которое не трогает чесучье наказание природы. На войне его уродство преобразилось в глазах людей. В начале их первой с братом войны, когда Виктор, подобно бедолагам людского рода, изнемогал от укусов и страшных расчесов, Логан дивился своему везению. Но со временем догадался, что дело не в простой удаче, а в удивительном устройстве его тела, отторгавшего все постороннее и чужое. Если уж оно снаряды из себя выплевывать могло, то что говорить о крошечных паразитах с их невидимыми яйцами, из которых гниды и вылупляются на свет. Тело его брата тоже было способно на чудеса, но, видать, калибром поменьше. В новую войну история повторялась. Зловонье и нечистоты пышно цвели, дезинфекции хватало на пару дней, и вши пировали на человечьих телах, обходя Логана стороной. Бывало, покусывали, выползая из тюфяка, но на нем самом не приживались. Радуйся и ликуй. Но радовался он бы этому больше, если бы они и Виктора не трогали. А то выходило не только нечестно, но и до тревожности странно: вроде слеплены из одного теста, заперты в клетке одного фронта, маринуются в консервных банках одних бараков. При этом Джеймс Логан свободен от напасти, а Виктор Крид — нет. Как обычный человек, homo sapiens, породнившийся с человечеством через вшей. Вот и сейчас он разделся и пляшет с другими мучениками голый танец самой унизительной, жалкой и немужественной охоты. Не бросается с ощеренными клыками на ревущую гору медвежьей силы, не преследует благородного оленя, а вылавливает на себе паскудных насекомых. Не хищник, не зверь. Уронен на дно мерзкой слабости вместе с остальными. — Merde, merde, merde, — с однообразной ненавистью ругался он, щелкая когтями, будто цирюльничьими ножницами, сокрушая панцирь очередной твари, пожиравшей его волосы и кожу: — Putain de merde! Ему вторили все подряд, захваченные тем же азартным отвращением. — Simonac! Ma puce! — с присвистом приговаривал Уйметт на своем квебекском диалекте, который никто, кроме его сородичей, и понять-то не мог. Но тут все было предельно ясно. — Дерьмо, дерьмо, дерьмо проклятое! — подхватывал Барнс. — Tabarnak! — Maudite marde! [2] Весь барак колыхался на один манер. Давить свою мерзкую добычу ногтями люди уставали, вши для них были не такими уж мягкими. Потому придумали жечь на сковородке. Сдвинули на дощатом столе бутылки со вставленными в них свечами; один солдат стоял и нагревал сковороду, а другие кидали на нее то, что успели выудить из застывших озер своего пота. Потом менялись местами, а ползучие гады встречали бесславный конец, поджариваясь с легким треском, будто махонькие праздничные фейерверки. На торжестве вшивого мора Логан ощущал себя лишним. Делать ему там было нечего, только любоваться на то, как дергаются, точно одержимые бесами, его боевые товарищи, скача в одних подштанниках и извергая потоки проклятий и божбы, да гоняются сами за собой тени на косых срубах стен. От того, что он сочувственно смотрит на брата, легче тому тоже не становится. В чахоточной желтизне барачного света большое, почти нагое тело Виктора светилось в ореоле пота и окопной грязи. Красные зарубки от когтей в местах расчесанных укусов проступали и исчезали. Вшей можно было терпеть, если о них не думать, но сейчас он только о них и думал, беспомощно барахтаясь в сетях отчаянного зуда, потому раздирал себя во всех местах едва не до мяса, и наблюдать это зрелище было тяжко. Пальцы Виктора венчали когти, которые резали металл и крошили камень. Никого не жалели и его самого не желали жалеть. Увидев, как он расцарапывает себя особенно глубоко, Логан не сдержался. — Ça suffit, arrête! — Перехватил запястье брата. Сдавил в капкане своей руки, чтобы тот успокоился и пересидел свое помешательство: — T'obsède. [3] — J'aime mes obsessions, merci bien! — рявкнул Виктор, пытаясь вывернуться. [4] Логан выгнул половину рта в непроизвольной улыбке, но сопротивляющуюся руку брата из ловушки не выпустил. — D'accord, on arrête de déconner, — произнес самым успокаивающим тоном, каким обычно стреножил его буйство. [5] Но Виктор не мог угомониться. Дергаясь, как ошпаренный, плюнул накипью варившейся в нем злобы на вшей, а, может, той же завистью, что испытывали к Логану люди: — C'est facile à dire, petite merde! Lâche-moi! [6] Нечеловеческие, узкие по-кошачьи зрачки в его серых глазах расползлись черными пятнами, как всегда бывало с ним в возбуждении, и он замахнулся, чтобы ударить свободной рукой Логана в неосторожно подставленный бок. Судорога ярости тряхнула его, приподняв на лежанке, и пришлось толкнуть его к стене, завладев и вторым запястьем. — Довольно, перестань, — повторил Логан на языке, который они использовали теперь чаще. — Смотреть на тебя больно. — Больно — не смотри, — прорычал Виктор, но бросил вырываться, не столько сдавшись перед ним, сколько осознавая бессилье своего гнева. Стих гомон сердца, бугрящиеся мышцы перестали ходить ходуном. Перемешанный с грязью и прокисшим потом, его запах оброс окопной шкурой. Но Логан чуял под вонючими наслоениями войны его чистый дух, пожалев, что рядом люди, при которых он не может отдаться внезапному порыву — вонзить в брата зубы, пустить по языку манящий и сладкий жар его крови. Когти шевельнулись между костяшек пальцев. Пришлось перевести дыхание и поскорее выпустить запястья Виктора с участившимся пульсом. Виктор почуял его желание и сразу на него отозвался. Они частенько так поджигали друг другу кровь. Виктор крупно сглотнул, вперил в него обдирающий взгляд, и с его губ сорвался слишком громкий, понятный даже людям, животный скулеж давно не насыщаемого плотского голода. У Логана не хватило сердца на него за это прикрикнуть. Забывшись, Виктор потянулся к обозначившейся выпуклости у себя под бельем, и Логан снова перехватил его руку. Опасливо оглянулся: не заметят ли люди. Но все были заняты истреблением вшей и не обратили на них внимания. — Будет тебе, будет, — прошептал Логан. — Нельзя же при всех… Виктор оскалился на него, остро блестя глазами и клыками. Обдал лицо глухим утробным рыком: — Тогда не трогай меня! Логан спешно отступил, чтобы не дразнить его лишний раз. Раззадоренный полуголыми танцами, истерзанный зудом и разозленный, брат мог наплевать на все и завалить его у всей роты на глазах. Стеснение ему было неведомо, а не ложились они вместе уже очень давно, обоим не хватало близости. Но поделать ничего было нельзя, приходилось терпеть. Терпеть приходилось вещи и много хуже. — Заели они меня совсем, — пожаловался Виктор, возвращаясь к предмету своих мытарств. С не свойственным ему утомлением пробормотал: — Просто с ума сводят… Логану было нечего ему предложить, кроме жалости. Имелась, впрочем, одна идея, и хотя Виктор пока отказывался, он все же позвал его: — Бросай своих вшей и пройдем со мной к англичанам. Визит в траншеи соседей ни от вшей не спасет, ни голода не насытит, но развеет, позволит перебросить мысли на что-то еще. Виктор замотал головой, почесывая за ухом согнутым пальцем. Хорошо, что не когтем. Взялся за свою рубаху и принялся свирепо ее трясти. — Не видишь, у меня работа? — Твоя работа никогда не кончится, — Логан, при всем сочувствии, усмехнулся. Все это было немного смешно: — На вас целые стада пасутся. — Вот я без тебя не знаю. — Может, ну его тогда к черту? — Может, ну тебя к черту? Логан вздохнул. — Хорошо, что мне сделать? — Оставить меня в покое, — пробурчал Виктор, возвращаясь к прерванному занятию. — Подожди пару дней до дезинфекции. — Толку-то от нее? — Он сердито фыркнул. — Одна вонь. Меня в прошлый раз наизнанку выворачивало от этой мерзости. С их обостренным нюхом в окопах и без того туго приходилось, а когда химический запах еще и стойко лип к коже, вил гнездо в волосах, забивался под когти… Логан опять беспомощно вздохнул: — Тогда терпи. — Какой ты умный, Джимми, — Виктор заулыбался в фальшивом умилении. — Или кто подсказал? — А что тут еще присоветуешь? — Спасибо за то, что ты абсолютно бесполезен. — Пойдешь со мной к англичанам или нет? — И не подумаю. Кто-то уже навострил уши, вылавливая отголоски их переругиваний. Война была страшной и была скучной. Все искали, чем развлечься. Мерковски тихо-тихо, с надеждой, прошелестел между хлопками и приплясываниями по телу: — Сейчас поцапаются… Их драк люди боялись. Их драки они обожали. Ни у кого больше не было такого аттракциона. Парни, кажется, даже гордились тем, что служат с уродами. Но то была не слепящая ярость, что кипятила кровь и бросала их друг на друга. Всего лишь мелкие кусачки. — Ладно, как хочешь. — Логану надоели уговоры. Он поднялся и полез в свой тюфяк за спрятанным гостинцем, завернутым в плащ-палатку. — Оставайся и сиди тут со своими вшами, — сказал он. — А ты беги к любовничку, он заждался. Сопли заранее напустил. Логан завел глаза к потолку. — И почему ты только такой идиот? — Небось, новый сонет уже накропал, — продолжил насмехаться Виктор. — Что там было про цветочки? Розы, да? — Нет. Там были… — Розочки цветут на лужайке, ля-ля-ля… Под солнышком! Как прекрасен этот говенный мир! И притворился, что его тошнит. Логан махнул на него рукой и зарекся предлагать. Хотя и знал, что брат откажется, он все же немного надеялся заинтересовать его компанией своего нового приятеля. Тот был не совсем обычным человеком. Настоящим поэтом. И, насколько можно было судить, большого таланта. Нырял в водоворот войны, как любой из солдат, все их предназначенные для скашивания ряды, но выплывал иначе. Через слова. И Логану казалось: он присутствует при чем-то важном, имеющем особый смысл. Он еще никогда не был знаком с поэтами или писателями, да и по большому счету ни с кем из людей искусства. Но Виктор оставался безразличным к людям, какими бы те ни были, от искусства или науки. Даже его ревность к новому другу Логана была бутафорский. Отлично он знал, что Логана с его английским знакомым ничего не связывает, кроме простых разговоров и солдатских посиделок в траншеях. И все-таки досадливо кривился. Кидал глупые обвинения. Его обуревали барачные дни, смрад и вши. Внезапно он бросил свою рубаху и встал. — Пойду к озеру, — проговорил он как-то заторможено, будто контуженый. — Вода их смоет, хочу к воде… К похлебке из талого снега, холодного дождя, бурой глинистой слизи и шрапнели. Вот что такое сейчас — это озеро. К нему хочет. И даже изумиться этому безумному желанию нельзя. Воду они, бывает, в воронках из-под снарядов черпают. Так чем не купание в той грязной лохани? Безумный блеск просверлил Виктору глаза. С ним случалось такое — как будто совсем перестает соображать. Логан знал, каково это. С ним тоже бывало. Что-то застит разум, белые или красные пятна мельтешат под веками, словно огромные птицы, клюющие тебя в череп. А потом — вдруг твои когти в крови, или еще что-то плохое… — Нельзя к озеру. — Логан заступил ему дорогу. — Там открытая местность, палят постоянно. Ты там будешь как на ладони. Живая мишень. — Ну и что? Виктор, точно лунатик, двинулся вперед. Видно, так и собрался раздетым идти, потеряв в помрачении голову. Логан опять перегородил ему путь. — Помнишь тех, кто туда плескаться ходил? Помнишь, что никто не вернулся? — Мне плевать! — зарычал Виктор. — Мне не плевать, — тихо сказал Логан. — Тебя убить могут. — Может, не убьют. Может, я, как ты. Оживу от любой смертельной раны. — Этого мы наверняка не знаем. Виктор внезапно расхохотался безумным смехом, высекающим искры из воздуха. — Думаешь, ты лучше меня? Сильнее? Толкнул его плечом, и Логану пришлось побороться с ним, чтобы удержать. — Ничего я не думаю! Но я тебя туда не пущу. Когти Виктора удлинились. — Не хочу больше маяться вместе с людишками! — зарычал он. — Почему тебя эта дрянь не трогает? Ты что, правда, сильнее? Гнев, растерянность и обида сменялись на его перекошенном лице, словно маски. Ярость кузнечными мехами раздувала грудь. Позвоночник вытягивался, руки искали опору в земле; еще мгновение, и он опустится на четвереньки, превратившись в ревущего зверя. Бросив охоту на паразитов, остальные солдаты застыли с раззявленными ртами ярмарочных зевак. Начнись сейчас схватка, это развлечение они нескоро забудут. Если его переживут. Логан, навалившись всем телом, вдавил брата в стену. Удерживая запястья, принялся увещевать. — Я не лучше, я не сильнее. Я такой же, как ты. У нас одна кровь. Заговорил ласково, точно норовистую лошадь успокаивал: — Я не могу допустить, чтобы ты погиб. Как я без тебя буду? Понимаешь меня? Виктор медленно поморгал. Дыхание, выходившее до этого кусками, склеилось, стало ровным. Зверь постепенно отступал обратно в нору. — Да, Джимми, понимаю, — кивнул он. — Arrête parler et embrassez-moi avant que je m'énerve. [7] Час от часу не легче. Что-то смешивалось в его сознании. Логан еще таким его не видел, так близко на подступах к безумию. — Я хочу, — прошептал он, и не лгал, и его брат чуял, что это правда. — Но не могу. — Почему? — Мы не одни. Виктор глянул по сторонам, и косая усмешка взрезала его лицо. — Разве? Логан на миг испугался, что Виктор перестал видеть людей, пропавших для него за белой или красной пеленой. Потом понял. Его брат называет их: «мясо». Для него, считай, тут никого больше нет. Люди тоже не стали бы стесняться в мясной лавке. Но поощрять эти замашки не стоит, иначе со временем его совсем нельзя будет усмирить. Логан покачал головой: «нет», подождал и осторожно выпустил его руки, почуяв, что опасность миновала. Лучше ему сейчас уйти. Оглянулся на людей, гаркнул: — Чего уставились?! Представление окончено. Все благоразумно занялись делами обесвшивлевания, прилепившись к своим теням в углах и на стенах. — Пообещай, что не пойдешь на озеро, — попросил он брата. — Слишком опасно. Виктор кивнул. Зрачки в прояснившемся взгляде сузились, и нечто вроде равнодушной безмятежности заполонило его. Он даже напомнил Логану, что времени у него мало, скоро начнется обстрел. Немцы пока не подводили, соблюдали пунктуальность. — Возвращайся до того, как начнут атаку. Не хочу, чтобы тебе голову снарядом снесло. Вдруг не отрастет? — Мои мысли, — усмехнулся Логан. — Теперь дошло? — Ладно, ладно, — проворчал Виктор, подбирая свою рубаху. — Следи за часами. — Не волнуйся, вернусь в срок. Пушечное ядро на первой войней пробило Логану грудь, и он ожил. Насчет головы он был не так уверен. Столько лет бредет он в самом себе на ощупь, и до чего жаль, что нет никого, кто объяснил бы ему чудеса его собственной природы, какого-нибудь знатока, кому можно задать беспокоящие вопросы. — «Не волнуйся», — передразнил его Виктор. — Toi, tu es toujours mon petit frère. [8] — Слушай, что ты все скачешь меж языков? — удивился Логан. — Не знаю. Какая разница? — Он пожал плечами. — И тот, и другой — чужой. — В каком смысле? — И тот, и другой изобрели люди. — Но у нас-то своего языка вовсе нет. Нельзя же одними звуками разговаривать? Виктор красноречиво зарычал, демонстрируя, что вполне можно, и с этим напутствием Логан полез наверх из блиндажа, ловя себя на мысли о том, что они с братом попались вместе с людьми на одну удочку: им казалось, что в бараках безопасней. Чушь. Лживая норка, в которую забивается разум, одинаково страшащийся смерти у людей и уродов. В стихотворении его друга не было никаких мирных роз на лужайке. В нем распускались маки. И все, кто очутился здесь, в десяти километрах от линии фронта, на самом деле знали, что маки цветут повсюду. Красные лепестки днями и ночами сыпались по вывороченной земле. Никуда от них не укрыться. Что ты увидишь в солдатских глазах усталых, Когда запылает огонь, завизжит железо, Летящее в небесах, исступленно алых — Трепет какого цвета? Ужас какого отреза? Красные маки, чьи корни в жилах растут, Падают наземь — гниют, гниют, гниют.