Воровка

Рэм уже видела, как это бывает: спасаешь дорогого человека от смерти — и через секунду рассыпаешься холодным серым песком. Бог Смерти должен оставаться Богом — здравомыслящим, спокойным и ко всему безразличным. Богам Смерти нельзя любить. О, конечно, Рэм это знала. Она и подумать не могла, что когда-нибудь сама станет спасать человека; люди казались ей отвратительными. Грязные, порочные, глупые и захлебнувшиеся в собственных ошибках, буквально гниющие изнутри. Они словно жили с огромными черными дырами в груди, и с каждым днем их жизни чернота лишь разрастались. Жалкое зрелище. Но Миса была другой, хотя и являлась человеком. Сегодня Рэм в последний раз пришла посмотреть на нее. Она знала, что Ягами Лайт — ужасный человек. Самый опасный из всех, что ей когда-либо приходилось видеть: этот мальчишка уже фактически заставил ее расстаться с жизнью. "Все ради Мисы, — говорила его улыбка, — ты все сделаешь так, как я того хочу". Рэм ненавидела его улыбку, так как понимала, что уже попалась в чужие сети, в паутину, из которой невозможно выбраться. В квартире Мисы — в той, куда она сбегала от Хигучи время от времени — с её возвращением почти ничего не изменилось. Легкий сладковатый аромат духов продолжал витать в воздухе, став лишь немного ярче, на верхних полочках, как и прежде, лежал тонкий слой пыли, а окна были завешаны плотными шторами. Но сейчас в постели, пустовавшей несколько месяцев, сладко сопела спящая Амане, и даже в темноте на столе была отчетливо видна тетрадь Смерти. Миса спала спокойно. На ее наверняка мягких губах покоилась улыбка, волосы разметались по подушке, бледная кожа тонких рук почти светилась в темноте. Она спала, не думая ни о своем, теперь ужасающе коротком, сроке жизни, ни о Рэм, которая должна была вот-вот исчезнуть, чтобы не дать этому сроку сократиться вновь. Умирать не хотелось. Отчаянно не хотелось. Не хотелось оставлять Мису с этим ублюдком Ягами, который обрек ее, Бога Смерти, на смерть, забрал дорогого человека. Если бы она могла убить его, она бы обязательно сделала бы это. Но убивать нельзя — он дорог Мисе. Рэм потянулась к спящей девушке рукой. Это было необычно и обжигающе больно — видеть собственные до ужаса уродливые костяные пальцы на сверкающей при касании солнечных лучей золотом макушке Амане. Если бы Рэм была человеком — если бы только была! — она бы коснулась щеки девушки губами. Если бы она была человеком, то можно бы было любить Мису открыто — касаться часто-часто, а не незаметными и невинными урывками, говорить о том, что она думает — о едком, как кислота, Ягами, о том, что Мисе больше совсем не нужны глаза Бога Смерти, о том, что Миса — чистая, невинная, настоящая — должна жить совсем не так, не с тетрадью Смерти в руках. Рэм любила её — несомненно, любила — уже давно и сильно. Это было страшно — находить и глушить в себе порывы любить Мису по-человечески, физически. Было страшно отворачиваться и до боли впиваться пальцами в тыльную сторону собственной ладони — это хоть как-то отрезвляло — когда сверкающая и искрящаяся счастьем Миса выбегала из ванной в наскоро надетом халате. Было страшно — потому что Рэм была Богом Смерти, потому что она была женщиной, потому что... Просто потому, что этим чувством в сердце, казалось бы, исчезнувшем у подобных ей, было почти невозможно управлять. От неловкого прикосновения к голове Миса что-то прошептала и перевернулась на спину. Девушка по-детски причмокнула губами и громко выдохнула, отчего у Рэм заныло в груди. "Ты не сможешь удержаться", — гадко констатировал внутренний голос, слишком сильно похожий на голос Ягами. И действительно — сдерживаться не было ни сил, ни желания. Миса спала, спала удивительно крепко и сладко, а Рэм все равно скоро исчезнет. Из ее жизни и, наверняка, мыслей. Рэм неспешно наклонилась над девушкой — теперь теплое и размеренное дыхание приятно ласкало кожу, — и выжидающе замерла, рассматривая, наслаждаясь, запоминая: для неё это было в новинку и, как ни прискорбно, в последний раз. Богиня Смерти быстро опустила голову ниже, к самым губам девушки, и прижалась к ним своими — сминая, легко касаясь кончиком языка. Она мысленно просила Короля Богов Смерти лишь об одном — чтобы Миса не проснулась сейчас. Губы Мисы были удивительно податливы, поэтому, когда девушка во сне вскинула руки и обвила ими длинную шею Рэм, она испугалась. Девушка что-то промычала Рэм прямо в раскрытый от удивления рот и облизнула свои губы, проведя языком по губам Бога Смерти. Рэм подавилась воздухом и уже через секунду вырвалась из сонных объятий. Где-то в груди неприятно загудело разочарование от разорванного контакта, а воздух стал обжигать эволюционно изменившиеся легкие. Миса издала разочарованный стон и тихо заговорила, отворачиваясь к стене. Из всех ее слов Рэм различила лишь имя Ягами. Её вдруг стало нестерпимо тошно. Она почувствовала себя похожей на тех, кого она всегда презирала и за становление кем отдала бы в последний год все, что у нее было — похожей на человека. На грязного вора, на похитителя, на паразита. Потому что она взяла то, что ей не принадлежало. Потому что она украла то, чего ей отчаянно хотелось, то, чего у нее не было и быть не могло. Она украла частичку Мисы, толику ее дыхания, один единственный поцелуй, который и поцелуем-то можно было назвать с натяжкой. Когда Рэм тихо уходила, Миса уже вновь сладко спала.