Черная роза

      Радин собирался медленно, словно высокомерно позволяя засыпающему любовнику незаметно, делая вид, что совершенно не заинтересован ничем, кроме подушки, любоваться подтянутым, белым, как античный мрамор, телом, посеребренным лучами тусклого рассвета, пробивающегося упрямо сквозь тучи.  — Я клянусь, это был последний раз, черт тебя возьми, последний раз, когда я прихожу, — раздраженно шипел Олег, безуспешно пытаясь попасть рукой в вывернутый рукав. — С этим пора закачивать, Вершинин. Никогда, слышишь, никогда больше…  — Я тоже так думаю, Олеженька, но… — златовласый падший ангел, прогнувшись, как кошка под солнцем, вытянулся на кровати, обнаженный и остро пахнущий спиртом — в течение ночи он как-то незаметно для Радина доуговорил-таки графин уже теплой водки, становясь все податливее, спокойнее и мягче, настолько, что в последний «заход» сам изласкал старшего так, что тот и пяти минут не продержался.  — Но что?.. — раздраженно фыркнул брюнет, с трудом отворачиваясь от неестественно привлекательной такой картины и мысленно напоминая себе обещание в следующий раз не увлекаться настолько собственнической попыткой как можно ярче отметить «занятость» чужого тела. Тонкие покрасневшие царапины, красновато-пурпурные пятна жестких засосов и укусов по плечам, фиолетовые кровоподтеки от пальцев — на поясе, на бедрах, на запястьях, на ребрах… По всему телу Вершинина, почти мурлычущего от слабости и тяжести, остались яркие следы их встречи.       Сережа снова потянулся, поворачиваясь набок, подкладывая руку под скулу и, прищурив один глаз, вполголоса пропел:  — Но ты все равно вернешься. Потребуешь меня к себе, как обычно, или сам пойдешь на мой зов, как сегодня. Ты все равно вернешься, Олежа. Ты всегда будешь возвращаться, что бы ни говорил, и никуда от меня не денешься…       Он помрачнел тут же, словно вспомнил что-то, но договорить не успел — тонкие ладони полураздетого аристократа сомкнулись на тонкой шее, медленно, по-змеиному мучительно сжимая кольцо.       Глаза, почти черные, бешено горели.  — Но и ты от меня никуда не уйдешь, ублюдок, ты ведь об этом подумал, верно? И это так. Ты. Никуда. Никогда. Не уйдешь. И не спрячешься, даже если захочешь, я тебя найду, везде найду и брошу к своим ногам, и ты ведь даже рад будешь, что бы ни говорил. Ты ведь любишь меня. Ненавидишь за то, что я делаю, ненавидишь так же искренне, — но любишь. Тот, кто может уйти, не умеет так отдаваться.       Вершинин выгнулся, слабо и горько улыбаясь, прильнул к чужому телу, пользуясь тем, как низко наклонился к нему Радин, и просипел, на остатках дыхания:  — Удушишь же, Олежа…       Брюнет тут же отпрянул, отдернул руки, глядя полубезумным взглядом на смеющегося и плачущего одновременно сквозь горький кашель златовласого юношу, встал, подбирая брюки и торопливо их натягивая на себя, и зашипел:  — Будь ты проклят, mon angelot. Будь. Ты. Проклят!       Надевал пиджак и пальто он уже за дверью, захлопнув ее так, что стекло задребезжало, и забыв на вешалке цилиндр.       Багровая роза чернела, высыхая и съеживаясь.       Сергей с трудом поднялся, втихую мечтая о горячей ванной, и подошел к висящему на стене мутному ростовому зеркалу, из которого на него смотрел встрепанный и измученный ночными ласками павший ангел со стальными холодными глазами. Провел ладонями по изукрашенным болезненными метками и царапинами поясу и бедрам, зашипел, коснувшись самого яркого синяка, покачал головой.  — Долго не сойдет…       Роза упала на пол, с шуршанием уронив пару лепестков. Обернувшись, юноша подошел к ней, поднял — и повинуясь какому-то неясному порыву, вдруг заправил за ухо, впутав шипастый короткий стебель в золотые пряди. Снова посмотрел в зеркало… и вздохнул тихо.  — Да уж, Серенький. Идут тебе теперь больше не ромашки и степные маки, а увядающие черные розы… Кем ты стал, Серенький?..       Колени его подломились, и он сполз на пол, закрыв лицо ладонями и снова всхлипывая.