Лук для дочери маркграфа

      Узкая лестница — двоим не разойтись — окончилась небольшой площадкой, откуда выходила тяжёлая, обитая железом дверь. Оллард отпер её и широко распахнул. За порогом царили холод и непроницаемый мрак. Слышались металлические щелчки и негромкий треск.       Маркграф с фонарём прошёл первым, и из тьмы выступили неясные очертания движущихся механизмов. Пятно света выхватывало то скопление зубчатых колёс, то скользящую цепь, то острие стрелки. Такко остановился на пороге, вглядываясь внутрь до боли в распахнутых глазах.       — Раньше здесь была не то темница, не то пыточная, — пояснил Оллард, зажигая светильники на стенах. — Потом садовники хранили всякий хлам. Когда я был ребёнком, эта комната была заброшена уже добрых полвека. Я распорядился разобрать её и привести в порядок. Дверь, которая вела в тогда ещё отцовский кабинет, заклинило, и никто из ныне живущих в замке не знает, что мне удалось её открыть. Все уверены, что я давно прекратил возиться с железками.       Стало светлее, и Такко увидел длинный стол, на котором были расставлены и разложены механизмы, названий и назначений которых он не знал. Вращались колёса разных размеров, крутились шарниры, сжимались и расправлялись пружины. Шпеньки на движущихся валах цепляли спицы с крюками, молоточки ударяли по металлическим пластинам. По стенам тянулись полки с ящиками, в которых тоже поблёскивал металл. Маркграф поставил на стол фонарь и торжественно произнёс:       — Добро пожаловать в мои владения! Единственное, на что и в мыслях не посягают те, кто давно строит планы на наследие Оллардов. Моя мастерская, мой истинный дом, моя тайна.       Такко стоял растерянный и ошеломлённый. Маркграф приблизился, чтобы зажечь светильник у него над головой, и, встав почти вплотную, проронил:       — Ты, никак, испугался?       Такко едва разлепил заледеневшие не то холода, не от изумления губы:       — Я никогда не видел ничего подобного. Что это?       Оллард улыбнулся и подтолкнул его к столу:       — Подойди. Здесь у меня много всего. Вот, например, заготовка для простейших часов. Всего три зубчатых колеса, на одно из которых крепится стрелка. Сюда накидывается цепочка с гирями. Именно так устроены часы, которые ты видел на башнях ратушей. Маятниковый механизм посложнее…       Его пальцы касались деталей с ловкостью, выдававшей многолетний опыт. Маркграф протянул заготовку Такко, и тот поспешно шагнул вперёд, чтобы рассмотреть ценную вещь над столом.       — Это из латуни?       — Верно.       Правильность очертаний завораживала. Плавные линии перетекали друг в друга, образуя совершенный узор. Такко осторожно потянул длинный зубец, и механизм в его руках пришёл в движение.       Это было так необычно и красиво, что он не удержался от восхищённого вздоха. Поднял глаза на Олларда и встретил его пристальный, словно бы впившийся взгляд.       — Я знал, что ты поймёшь, — проговорил маркграф. — На полках у стены стоят ящики с деталями и инструментами. Там чего только нет! — Он бросил на стол свёрнутые в трубку бумаги и дёрнул связывавшую их тесёмку. — Здесь разные чертежи. Можешь попробовать собрать что-нибудь.       Линии и буквы прыгали перед глазами. Такко осторожно перебирал листы плотной, дорогой бумаги: колёса, цепи и пружины аккуратно прорисованы цветными чернилами, стрелки обозначают направление, на полях какие-то пометки… Оллард положил перед ним пару увесистых томов: это были описания механических деталей с подробными рисунками, подписями, таблицами. Похожие таблицы были в отцовских книгах, только там перечислялись серебряные и золотые сплавы, а здесь — железные и медные. Пожалуй, он сможет разобраться.       — Неужели я заслужил столько доверия? — спросил Такко.       — Ну не Агнет же мне учить возиться с железками, — откликнулся Оллард. — Мне давно не хватало толкового помощника.       — Эти чертежи, наверное, стоят целое состояние… — растерянно проговорил Такко, перебирая рисунки; на некоторых из них были гербы и печати. — Не может быть, чтобы не нашлось более достойного!..       — Более достойного — это более высокого по рождению? — усмехнулся маркграф. — Ты же видел Фредрика. Все они одинаковы. Разгуливают по замку, как хозяева, ищут, что прибрать к рукам… В своём кругу у меня мало друзей. Впрочем, если у тебя не лежит сердце к механике, не могу настаивать.       Он поднял руку, чтобы забрать чертёж, который рассматривал Такко, и тот невольно потянул лист к себе. Маркграф негромко рассмеялся:       — Вот и хорошо. Работай. Для начала повтори эту заготовку, она совсем простая, — Оллард, почти не глядя, выбрал из ящиков нужные детали, а после набросил Такко на плечи толстый плащ — в подземелье было холодно.

***

      Новое занятие увлекло Такко. Ему быстро удалось соединить колеса и цепи так, что механизм пришёл в движение. Оллард стоял слева за его плечом, пару раз что-то подправил, но больше от нетерпения, чем по необходимости.       — Детали и инструменты в твоём распоряжении, — сказал маркграф, обведя мастерскую широким жестом. — Можешь смело испортить пару десятков — здесь этого добра хватит на много лет. Для начала советую собирать по чертежам, затем сможешь и сам что-то придумать. Если запутаешься, в книгах есть ответы на все вопросы. Начни с простых чертежей. На них нет печатей, и они тебя ни к чему не обяжут.       Такко склонился над рисунками, пытаясь сопоставить их с деталями. А когда поднял голову, обнаружил, что остался в одиночестве.       Коротко ударили часы. Такко не сразу нашёл их в полутёмной мастерской и задержался взглядом, чтобы рассмотреть получше. На деревянном диске не было никаких обозначений, и, похоже, шли они неверно: уже перевалило за полдень, но единственная стрелка была совсем не в той части пустого циферблата, где следовало ожидать.       Такко вернулся к работе и вскоре забыл о времени. Разбирать чертежи было непривычно, но детали он соединял с той же ловкостью, с какой клеил перья на стрелы и плел тетивы. Очнулся он, только когда на рисунок упала тень: Оллард стоял сзади, будто и не уходил никуда.       — Как успехи? — поинтересовался маркграф, касаясь наполовину собранного механизма. — Неплохо, для первого раза совсем неплохо… У тебя, определённо, есть способности.       — Я не заметил, как вы вошли, — извинился Такко, поднимаясь. Бросил взгляд на часы и озадаченно нахмурился. Стрелка сдвинулась вправо, совершив почти полный оборот. По ощущению он провёл за работой не больше часа, но стрелка отмерила в десять раз больше.       Стало быть, время в подземелье шло по-другому. Как в гостях у лесных жителей — говорят, что люди, заглянувшие к скрытому народу одним глазком, возвращаются в мир людей спустя много лет, когда никто уже и не помнит, кто они и откуда.       Оллард перехватил его взгляд:       — Тебе нравятся мои часы?       — Сколько же времени прошло?.. — пробормотал Такко.       — А, ты об этом? — усмехнулся маркграф. — Смотри. — Он отошёл к часам, толкнул стрелку и та качнулась направо. — Механизм устроен так, что стрелка вращается в обратную сторону. Прошло всего полтора часа. Ты не слышал, как они били второй раз?       Такко покачал головой и подошёл к странным часам поближе. Он следил за стрелкой, пока она не передвинулась — действительно, она вращалась против солнца. В ту же сторону, куда была закручена лестница в главной башне.       — Мне нравится думать, что здесь, в мастерской, время течёт по-другому, — пояснил маркграф. — Я собрал эти часы много лет назад для забавы. Они никому не нравились, и пришлось перевесить их сюда. А тебе нравятся?       — Я не понимаю, — признался Такко. — Как определять по ним время?       — А разве время всегда необходимо определять точно? Тебе никогда не хотелось повернуть его вспять?       Такко покачал головой. В прошлом у него не было ничего, к чему хотелось бы вернуться.       — Счастливый возраст — шестнадцать лет! — усмехнулся маркграф. — В твои годы я тоже не сознавал, что время быстротечно и необратимо. Но здесь оно течёт так, как хочу я.       Такко покосился на маркграфа с недоумением.       — Время безжалостно, — проговорил Оллард, глядя на часы. — Оно забирает всё, всех, кто нам дорог. Всё, что мы можем сберечь — это облик… Не так и мало, верно?..       Он задумчиво тронул гири, смахнул невидимые пылинки и заговорил, рассеянно смотря будто бы сквозь предметы:       — Малвайн никогда не любила осень. Каждый год вскоре после праздника урожая ей начинали сниться дурные сны и преследовать разные мысли. Лекари говорили, такое бывает у чувствительных натур. На зиму мы всегда перебирались в город или вовсе уезжали куда-нибудь, чтобы развлечь её. Она пила травы, прописанные лекарями, и, в общем, хорошо держалась, но я-то видел, что её будто точит изнутри. Заботы о замке, болезнь Агнет, россказни Катерины о якобы живущих здесь призраках — всё это отнимало её силы, а кроме того… её пугали мои механизмы.       Вопрос «Почему?» замер у Такко на губах, но маркграф ответил сам:       — Она считала, что человеку не дано проникнуть в тайны природы. Она мирилась с часами и музыкальными автоматами, считала даже, что они возвышают человека, но стоило попытаться собрать что-то новое, как начинались разговоры о благочестии и высшем замысле. Знал бы ты, чего мне стоило сохранять в тайне эту мастерскую! Если осенью мы задерживались с отъездом, Малвайн разве что не ходила за мной, чтобы я нигде не уединился с железками. Сколько я терпел от неё, год за годом… любил и терпел! В ту злосчастную осень на нас свалилось слишком много всего. Пострадали и дух Малвайн, и тело. А ведь я был бы рад ей всё показать и разделить с ней свою радость…       — А что здесь было? — спросил Такко. Механизмы, которые он сейчас видел в мастерской, выглядели пугающе только на первый взгляд. Здесь не было ни заводных зверей, ни часов с танцующими фигурами, о которых говорил Арн.       — Вскоре после женитьбы я всё отправил в столицу, а что попроще, раздарил местным, — махнул рукой Оллард и потянул к себе листы чертежей с печатями. — Эти стены хранят слишком много грустных воспоминаний. Если ты откажешься работать здесь, я не удивлюсь.       — Я останусь, — сказал Такко и решительно накрыл чертежи ладонью.

***

      В оружейной было тепло от свечей и жаровен. Белый лук и стрелы лежали на столе, нетронутая мишень поблёскивала золотистой соломой с деревянного щита. Агнет, закутанная в плащ, сидела в кресле; Катерина безмолвным изваянием стояла у неё за спиной. Такко, прислонившись к столу, рассказывал старую детскую сказку о небесном лучнике.       — В древние времена на небе появлялось сразу семь солнц, и наступала страшная засуха. Земля накалялась докрасна, реки и озера пересыхали, а деревья и травы гибли…       Вопреки его надеждам, упражнения не увеличивали сил Агнет. Она натягивала лук с отчаянным упорством, и в прозрачных глазах по-прежнему сиял горный хрусталь, но пальцы едва удерживали тетиву. Сегодня она была особенно слаба, и Такко пришлось объявить перерыв почти сразу после начала занятия. Он не заметил, чтобы на лице Агнет отразилась обида, но Катерина насторожилась и поспешила завести какой-то пустой разговор, начало которого уже никто не мог вспомнить, но привёл он к тому, что Такко начал рассказывать старую легенду, которую любили у него на родине.       — В то время жил один отважный стрелок. Люди стали просить его сбить с неба лишние солнца…       Агнет слушала, чинно сложив руки на коленях. Вены просвечивали сквозь тонкую кожу, как ветки ранней весной просматриваются из-под тающего снега. Взгляд Такко неудержимо возвращался к этим бледным до синевы пальцам со странно утолщёнными кончиками и округлыми ногтями, а в голове билась нетерпеливая мысль: скорее бы урок закончился и он вернулся бы в мастерскую. С его первого посещения комнаты под кабинетом минуло больше недели, и чуть ли не всё это время он провёл за сборкой разных механизмов, то следуя чертежам, то давая волю воображению, благо Оллард не загружал его заданиями и позволил заниматься, чем хотелось.       — …Он взял лук и стрелы, дождался, пока все семь солнц выкатятся на небо, и натянул тетиву. Шесть солнц сбил, а в седьмой раз промахнулся. И все из-за ласточки, которая пролетала мимо. Стрела угодила ей в хвост, и говорят, что с тех пор он и стал раздвоенным.       Агнет улыбнулась, вслед за ней улыбнулась и нянька — не потому, что её рассмешила легенда, а от радости за воспитанницу.       — Седьмое солнце испугалось и скрылось за горами. Стрелок бросился следом, но не догнал ни его, ни юркую ласточку. С тех пор на небе только одно солнце, и каждый вечер оно садится за горами, а земля не страдает от засухи.       — Да уж верно, не страдает, — отозвалась Катерина. — Другого такого сырого лета не припомню.       Агнет рассмеялась — тихо, будто река плеснула, — и стала выпутываться из тёплого плаща.       — Вообще в дождливую погоду не стоит лишний раз стрелять, — заметил Такко. — Оперение стрел тяжелеет, и сделать меткий выстрел очень трудно.       — Можно упражняться без стрелы, — предложила Агнет.       — Тетива растягивается, — нашёлся Такко. — Сколько войн было проиграно из-за того, что вражескому войску пришлось переправляться через реку…       — Это тоже сказка? — прозрачные глаза смотрели с удивлением и интересом, тонкие руки снова легли на колени: Агнет приготовилась слушать.       Такко кивнул, лихорадочно вспоминая историю, которая заканчивалась бы не слишком печально. Оллард, верно, не похвалит его за пустые разговоры, но, похоже, научить наследницу стрелять было ему не по силам.

***

      Агнет, чуть разрумянившаяся и повеселевшая, отправилась отдыхать, а Такко, ухватив на кухне пару холодных лепёшек и яблоко покрупнее, вернулся в мастерскую. Он попадал туда по-прежнему через кабинет маркграфа. По звонку — два коротких, один долгий — Оллард поднимался наверх и отпирал ему. Катерина пару раз сетовала на кухне, что маркграф заставляет её ждать под дверью, и Такко теперь смотрел на неё свысока. В подземелье он входил уверенно, вспоминая первый испуг со стыдом.       Оллард не ошибся, доверив ему тонкие детали и инструменты. Многие приспособления Такко видел впервые, но были и знакомые по отцовской ювелирной мастерской — линейки и циркули, формы для измерения сложных деталей, весы с набором миниатюрных грузов, пинцеты всех форм и размеров, увеличительные стёкла в изящных серебряных оправах, разные тиски и зажимы. Нельзя было сказать, что Такко многому научился у отца, но всё самое главное — схватиться за горячий тигель и зажать палец в тисках — успел, а потому обращался с маркграфскими инструментами с должной аккуратностью.       На полках стояли ящики с зубчатыми колёсами и пружинами, рассортированными по материалу и размеру, здесь же хранились цепи, проволока, гири разного веса, валы, уголки, полированные деревянные ручки и ещё много разных деталей, названия и назначение которых только предстояло вычитать в книгах. Книги же, которыми маркграф щедро снабжал своего нового помощника, оказались настоящим сокровищем. Чего здесь только не было! Нашлись сочинения о подъеме воды на поля и к домам (теперь Такко знал, что за приспособление качает воду из колодца), о перемещении тяжестей и разных строительных машинах, об устройстве часов и музыкальных автоматов. Книги были разные, привычные рукописные и новые, печатные, пахнувшие по-другому, с мелким убористым шрифтом. К концу дня глаза щипало, будто под веки забился песок, а в голове гудело от постоянного тиканья механизмов. Оллард заводил их каждый день, в том числе те простейшие модели, что успел собрать Такко, и они беспрестанно поскрипывали и щёлкали, будто разговаривали друг с другом, пока их создатели работали в молчании.       Такко и думать забыл о кладбище. Целыми днями он сидел над книгами, разбирал чертежи, соединял колёса и цепи и прилаживал гири и пружины. Оллард изредка подходил, поправлял, отвечал на вопросы, а иногда поручал вытереть пыль или давал иные мелкие поручения, но чаще вовсе не вмешивался. Поглощённый новым делом, Такко не сразу заметил, что большую часть времени проводит в мастерской один. За щелчками механизмов он ни разу не услышал, когда и куда маркграф уходил; возвращался он также неслышно и неожиданно.       — Что за сказку ты рассказывал Агнет? — Оллард подобрался, как всегда, неслышно. Такко вскочил, едва не опрокинув табурет. — Ей понравилось. Помни, я не жду, что моя дочь станет хорошо стрелять, но она не должна ни скучать, ни переутомляться.       — У нас эту сказку рассказывают детям, — пояснил Такко. — Кажется, там не было ничего дурного.       — Разумеется, не было, — усмехнулся Оллард, — иначе Катерина уже примчалась бы ко мне. Как успехи Агнет?       — Мастер Дитмар был прав, — сказал Такко, рассматривая незаконченный механизм. — Лук, который я сделал, не очень хорош. Вашей дочери трудно его натягивать.       Оллард понимающе кивнул и присел на край стола:       — Агнет нездорова. Никто не ждёт, что ты научишь её метко стрелять. Да ты и сам понимаешь, что ей не понадобится держать в руках настоящее оружие.       — Все начинают со слабых луков, — пожал плечами Такко, — но потом крепнут и начинают хорошо стрелять из луков посильнее. А здесь… Признаться, я третий раз ослабляю тетиву, чтобы ей было легче.       Оллард немного помолчал и заговорил, тщательно подбирая слова:       — Видишь ли, Агнет не просто нездорова. Она серьёзно больна. Хочешь знать, что с ней?       Такко кивнул и поморщился — перед уставшими глазами поплыла рябь, очертания мастерской на миг расплылись. Он отёр глаза, Оллард подал ему платок и покачал головой:       — Весьма любезно с твоей стороны беречь свечи, но в следующий раз не считай мои деньги. Жги столько, чтобы глаза не уставали. Так вот, болезнь Агнет такова, что даже незначительные действия отнимают у неё много сил. Когда её ровесники бегали и играли, она не могла ходить из-за слабости. Я тогда придумал особую коляску, от которой она избавилась всего пять лет назад.       — Ваши изобретения вылечили Агнет? — спросил Такко.       — Нет, — с горечью ответил Оллард. — Не вылечили. Болезнь Агнет такова, что её нельзя исцелить. Я бы отдал весь свой дар за то, чтобы вернуть ей здоровье, но это невозможно. Как сказали столичные лекари, у неё недостаточно телесного материала в сердце. Кровь неправильно смешивается, и оттого телу постоянно недостаёт сил. Иногда этот материал нарастает с годами, и, когда Агнет в семь лет наконец пошла сама, мы ждали скорого выздоровления. Но не дождались. Кровь по-прежнему течёт неправильно, и Агнет постоянно не хватает воздуха.       Не хватает воздуха. Такко передёрнуло от воспоминаний: прыжок с высокой скалы и отчаянные попытки выбраться из пузырившейся глубины; нежданное нападение, чужая рука на горле, пока не нашарил на поясе нож; душащие дурные сны. Он вздрогнул и с наслаждением вдохнул холодный воздух подземелья. Хорошо было дышать, хорошо чувствовать себя живым.       — Будешь и дальше учить Агнет? — спросил Оллард, не сводя с него глаз.       — Почему нет? — пожал плечами Такко. — Раз она однажды почти выздоровела, может быть, ей снова станет лучше. Она же неплохо стреляла, когда приезжали гости.       — Всё может быть, — кивнул Оллард. — Но я бы на твоём месте не надеялся.       Такко опустил взгляд на чертёж, толком не видя линий и букв. Перед глазами стояли бледные щёки и посиневшие пальцы Агнет. Она медленно ходит и кутается в тёплый плащ. Ей не по силам тяжёлые двери, а на лестнице Катерина всегда настороже, чтобы воспитанница не споткнулась. Раньше её медлительность и слабость удивляли Такко, а временами и раздражали. Теперь неизлечимая болезнь словно оградила Агнет стеной, за которой не было места осуждению.       — Раз вашей дочери не нужны уроки, то мне не стоит злоупотреблять вашим гостеприимством, — услышал он свой голос будто со стороны.       — Мы не можем позволить себе ни надеяться, ни отчаиваться, — проговорил Оллард. — Агнет может поправиться, а может и не дожить до зимы. Какая насмешка! Женщина, так боявшаяся идти против природы, подарила мне дочь, которая не может жить без снадобий и постоянного ухода!       — Тогда уроки только расстроят Агнет, — сказал Такко. — Я благодарен за всё, что вы сделали для меня, но мне правда лучше уйти.       Оллард поморщился:       — Теперь я понимаю, отчего у тебя были проблемы с отцом. Ты не слушаешь, что тебе говорят. Я столько раз твердил, что ты можешь оставаться в замке до весны, невзирая на то, будет Агнет стрелять или нет, а ты по-прежнему считаешь, что твоё присутствие кого-то стеснит?       — Но от меня никакого толка. Я даже здесь вам не помогаю, занимаюсь, чем хочу.       — Кажется, стоит снова послать тебя к Берту чистить лошадей, чтобы ты и там был недоволен. Другие бы дорого дали, чтобы хотя бы увидеть книги, которые ты свободно читаешь и даже можешь делать выписки. Я не говорю об инструментах, которые здесь хранятся. Выбрось глупости из головы. И ты, верно, забыл, что помог мне разобраться с той старой историей с кладбищем? Я у тебя в долгу.       — Я почти ничего не сделал. И так и не узнал, что случилось с убитыми во время охоты!       — Да с чего ты взял, что они были убиты?       Такко смотрел на маркграфа в немом изумлении, и Оллард снисходительно пояснил:       — Тебе ведь случалось сталкиваться с местными мастерами. И ты знаешь, что пропавшие были учениками и подмастерьями. Ты и с Бертом работал, а у него пропали оба племянника. Сам сделаешь вывод?       Конечно, Такко помнил Дитмара-лучника и легко мог представить, как жилось его подмастерьям, да и память о подзатыльниках, полученные от конюшего Берта, была свежа. И как он сам не догадался? Трудно представить лучшее время для побега, чем тёмная осенняя ночь. Работы окончены, ярмарки позади, в кошелях редко у кого не скопилось хотя бы полгорсти монет, и если заранее сложить вещи и припасы в лесу, то улизнуть будет проще простого. Тем более в суматохе охоты. А он-то напридумывал себе загадок…       — Как видишь, всё просто, — сказал Оллард. — Оставь пустые мысли.       Он рассеянно взял в руки начатый механизм, положил обратно, передвинул груз, которым были прижаты чертежи и наконец снова взглянул на Такко:       — Мне показалось, я сделал для тебя достаточно, чтобы ты оставался в замке не ради одной Агнет. Ты правда, — он одним неуловимым движением переместился ближе, будто метнулся мрак из углов, — правда хочешь уйти?       — Как пожелает господин маркграф, — пробормотал Такко.       — Господин маркграф желает, чтобы ты остался, — заявил Оллард. — Я не для того доверил тебе свою дочь и чертежи, чтобы так просто отпустить обратно на тракт. Считай себя здесь своим. У тебя есть все основания для этого, не так ли?       Такко ничего не оставалось, кроме как кивнуть. Действительно, ему вверили тайны, которые не знали ни Малвайн, ни Агнет, ни тем более Катерина и слуги. Такое доверие следовало оправдать. А раз Агнет может не дожить до зимы… Такко прогнал мысли о ней усилием воли. И раньше было понятно, что наследнице отмерена недолгая жизнь, но от границы, проведённой так близко и безжалостно, становилось не по себе.