Лук для дочери маркграфа

      День, которого так ждали в замке, настал — из Эсхена примчался гонец, сообщивший, что гости должны достичь замка следующим утром.       Статуи в саду были отмыты от мха и птичьих следов. Герб Оллардов, выбитый на каменной стене над главным входом, сиял; его тщательно вычистили с песком и протёрли с маслом. Такко не присматривался раньше к гербу и был уверен, что на нём изображены два скрещённых меча и круглый щит, но теперь было видно, что это циркуль и зубчатое колесо. Даже дождь перестал лить, и сквозь плотные облака иногда проглядывало солнце. Из кухни пахло слаще, чем у Кайсы в пекарне: там пекли пироги с привозными пряностями.       Процессия должна была прибыть завтра после полудня. Стуча колёсами и поскрипывая ремнями, в распахнутые ворота въехала карета с вызолоченным гербом, запряженная парой гнедых, за ней двое всадников — хорошо, но просто одетые юноши, которых Такко мысленно определил как не то пажей, не то оруженосцев, и, наконец, две телеги, нагруженные всем, что могло потребоваться гостям во время их пребывания в замке. В просторном дворе сразу стало тесно и шумно. Всадники спешились и распахнули дверцы кареты. Такко загляделся на тонко сработанные ножны мечей и украшенные самоцветами колчаны, получил тычок в спину от Берта и повёл наконец лошадей к коновязи.       За хлопотами он едва не проглядел жениха; он ждал, что юный Фредрик окажется немногим старше Агнет, однако у того над верхней губой уже пробивались усы, да и уверенные манеры свидетельствовали о том, что молодой маркграф вот-вот войдёт в года. Хозяева ждали гостей на крыльце: Агнет, едва оправившаяся после болезни, полузадушенная платьем с высоким жёстким воротом и такими же рукавами; за её правым плечом стояла торжествующая Катерина, словно бы вся состоявшая из отутюженных складок, оборок и шнуров; за левым — маркграф, по обыкновению облачённый в чёрный бархат и не согнавший с лица привычной усмешки.       Пока распрягали, рассёдлывали и чистили уставших лошадей, гости исчезли в провале главного входа, и замок наполнился шумом голосов. Требовали горячей воды, оруженосцы кричали на прислугу, в кухне кому-то нерасторопному уже отвесили затрещину, и из распахнутых дверей донёсся обиженный детский плач.       И над всем этим плыла неспешная мелодия клавесина — напоминание о той, кому не было никакого дела до сватовства к единственной дочери.

***

      К вечеру окна столовой затянули тонкой тканью от комаров, но ставни были распахнуты настежь, и было слышно арфу и какой-то смычковый инструмент — музыкантов специально пригласили из Эсхена. Такко в последний раз проверил лошадей и расположился на пороге конюшни с неизменными соломенными жгутами. Под перебор струн думалось легко.       Предпраздничная суета схлынула, и теперь, когда хозяева и гости пировали в ярко освещённой столовой, он ощущал странную гнетущую пустоту. Мысль, что Оллард нанял его выслеживать осквернителей могил, уже не казалась верной. Куда вероятнее, что маркграфу просто был нужен слуга помоложе и посговорчивее, чтобы и дочку развлекал, и вёдра таскал, и лошадей чистил.       Попробуй-ка заставь конюха Берта хотя бы дров наколоть — тот вскинет седую голову и в подробностях расскажет, что его отец, дед и целая вереница прадедов смотрели за маркграфскими лошадьми и никому и в голову не приходило назначить их на другую работу. А повара — те и близко не подойдут к конюшне: как же, честь поварского рода!       Нет, похоже, семья Оллардов приехала в замок только ради гостей и теперь, вероятно, вернётся в Эсхен. Но что делать там Такко? Учить наследницу стрелять, попусту тратя время, а в остальное время метаться с поручениями — например, забирать из пекарни булочки к завтраку? Нет уж, спасибо. Уедут сваты — он возьмёт деньги, сколько заработал, и уйдёт. Вот-вот начнут забивать скот, и кто-нибудь да повезёт солонину и колбасы в Нижний Предел. Кто-нибудь, кому нужен будет охранник, а не мальчик на побегушках…       Из замка вышли двое молодых людей, которых Такко про себя называл оруженосцами. Один из них, который был постарше, и вправду нёс богато украшенный колчан. Младший, похожий на первого и лицом, и статью, остановился рассмотреть герб над входом, а старший бегло оглядел двор и направился прямо к конюшне.       — Это ты в луках соображаешь? Там кое-где надо оперение подклеить, — он небрежно бросил колчан Такко.       Тот поймал, не вставая, быстро оглядел — дорогие орлиные перья, шёлковая обмотка, сразу видно, что хозяин не жалеет денег на красоту, — и отложил колчан на солому. Швырнуть бы в ответ, но этот дурень в шёлковой рубахе наверняка не поймает.       — Я ни к тебе, ни к твоему хозяину не нанимался, — буркнул он. — Хочешь приказывать — иди на кухню. Может, там тебя послушают. А с перьями сам возись, невелика наука.       Мальчишка — был он не старше Такко, хоть и выше на полголовы, — подобрался, нахмурился, и праздник был бы неминуемо испорчен ссорой, а то и некрасивой дракой, но подоспел второй:       — Арн, ну что? Есть у них клей? — И, не дожидаясь ответа, обратился к лучнику: — Будь другом, найди, чем подклеить, а? Фредрик с нас голову снимет, что недосмотрели…       Такко смягчился перед чужой растерянностью:       — Оставь, я сделаю.       — Только с самого утра, а? Сегодня они стрелять точно не пойдут, а вдруг завтра?..       Такко успел на все лады обругать состоятельных недоумков, позволяющих дорогому оружию пылиться без дела, пока поправлял ослабевшее от времени оперение. Когда ужин закончился и маркграфы уединились в кабинете для разговора, братья-оруженосцы явились снова. Вскоре они уже болтали втроём, стоя у дальнего денника; там стоял пони Агнет, отличавшийся изумительно светлой шерстью и вредным характером, и они поддразнивали его морковкой, исчезавшей в щели прежде, чем пони успевал её схватить.       — Бесполезная скотина, — беззлобно выругался Такко, когда пони чуть не прикусил ему пальцы. — Интересно, он хоть раз ходил под седлом у хозяйки?       — Готов спорить, что нет. — Его собеседник, которого звали Арном, подвесил морковь на верёвке и дёргал её вверх по стене. — Их не для того берут. У нашего тоже стоит такой, рыжий. Знаешь, сколько за него отвалили? Четыре марки серебром. Из столицы везли.       Такко выронил морковку, и пони торжествующе захрумкал.       — Четыре марки! Как за двух неплохих лошадей!       — То-то и оно! Зато сразу видно, что род не бедствует. А что, Оллард нынче луки скупает? Для чего ты здесь? Я видел, как ты оперение клеил — наш лучный мастер не сделал бы лучше.       Сознаться, что он учит Агнет стрелять, значило уравнять себя с пони, которого держат при богатой наследнице для вида, и Такко ответил:       — Я охранял карету по дороге из города и остался помочь. Дел много, слуги не справлялись…       — Так ты наёмный охранник? — пренебрежительно протянул Арн.       — Вольная птица, — с завистью отозвался второй. — Много городов видел, да?       — Пожалуй, — Такко вспомнил грязь постоялых дворов, холод и сырость ночёвок в поле, постоянные сомнения: заплатят ли, не отнимут, не украдут ли… Пожал плечами и ответил небрежно: — Я, знаешь, не привык задерживаться на одном месте дольше двух недель. Люблю свободную жизнь…       — Значит, ты здесь не свой, — заключил Арн и окончательно расслабился. — Слушай, а ты хозяйку видел? Это правда, что она совсем тронулась?..

***

      Они расположились в сбруйной, среди сёдел и вожжей, и беседу скрашивали большой кусок яблочного пирога и кувшин прошлогоднего сидра. По крыше стучали бесконечные капли, рядом всхрапывали кони и сладко пахло свежескошенной травой, вмиг поднявшейся на покосах от долгих дождей.       — Когда он женился, все говорили, что Малвайн не подарит ему здорового наследника, — Арн рассуждал о чете Оллардов, явно повторяя за старшими. — Его родители поначалу возражали, но со временем убедились, что нельзя было найти лучшей жены. Она превратила замок из старой крепости в уютное гнездо.       — Я слышал, по её приказу перестроили всё восточное крыло, — заметил Такко.       — Да, — подтвердил Арн. — Она здесь крутилась с утра до ночи. Хотя все говорят, что было бы больше толку, подари она Олларду сына!       — А ещё говорят, как бы наш Фредрик не оказался в том же положении, если жена и его оставит без наследника, — подал голос второй.       Было странно думать об Агнет как о той, что может быть чьей-то женой, подарить кому-то ребёнка… В горах, где вырос Такко, бывало, сговаривали девчонок и помладше. Да что там — его самого, как исполнилось десять, стали посылать с разными пустыми поручениями в дома, где подрастали достойные невесты — может, и приглянётся какая, сдружатся, и через пару лет можно будет объявить помолвку, а там и до свадьбы недалеко. Такко помнил тех девчонок — все как одна ясноглазые, с косами в руку толщиной, вёрткие, как речные форели, крепкие и гибкие, как луки, которые им вручали на третий день рождения. На такую и вправду можно положить глаз ещё до того, как войдёт в года. Но Агнет, бледная, тихая Агнет! Кажется, жизнь в ней едва теплится, где уж дать её другому. Как можно назвать её женой, ввести в свой дом?.. На неё и смотреть-то жалко.       Усилием воли Такко отогнал недостойные мысли и снова обратился к Арну:       — Я думал, ваш маркграф помладше. Охота ему ждать? Не поверю, что нет невест-ровесниц. Свадьбу-то и через год не сыграют, верно?       — Конечно, — подтвердил Арн, — только ты знаешь, сколько у Оллардов годовой доход?       От сказанной на ухо цифры у Такко брови поползли вверх, а Арн принялся перечислять, загибая пальцы:       — Ему принадлежит весь лес к западу от Медных гор, сплав по тамошним рекам, под сотню мостов и переправ, а главное — рудники и мастерские, где делают детали для музыкальных и часовых автоматов и разных диковинок для императорского двора.       — Я слышал об этих мастерских, — кивнул Такко, — только не знал, что они принадлежат Оллардам.       — А они и не принадлежали. Раньше у них было несколько шахт на южном склоне и часть доходов с часовой мастерской, но нынешний маркграф постепенно скупил их все до единой. Теперь он заламывает такие цены, что при дворе сами не рады, что позволили ему забрать такую власть. Говорят, часовщики в Медных горах проживают по четыре марки в месяц!       — Золотых и серебряных дел мастера живут скромнее, — удивился Такко, вспомнив отцовские расходные книги. — Значит, ваш маркграф сватается к рудникам и мастерским.       — Да какое там сватается, — отмахнулся Арн. — Дело-то решённое. Олларду легче отдать богатство в знакомые руки, чем короне. Если наследника не будет, всё ж императору отойдёт.       — Либо ему надо искать зятя ниже себя, который примет его имя и войдёт в род, — вступил младший.       — Да кто ж на это пойдёт? — Такко чуть не поперхнулся. — И без того хуже женитьбы мало что можно придумать… А замок, получается, тоже вашим достанется?       — Кто пойдёт? О, старший брат Малвайн так и женился на женщине знатнее себя. Сама Малвайн росла у какой-то дальней родни, без дома, без имени, и все говорят, что брак с Оллардом был для неё редкой удачей. А замок… Да кому он нужен, этот замок? Оставят одно крыло, а остальное разберут и замостят дороги. — Арн нахмурился, и даже голос его стал твёрже и грубее, будто повторял за кем-то: — Это раньше, когда замки защищали границы, деньги из казны текли рекой. Нынче ни замки, ни их хозяева никому не нужны. Кто сумел устроиться при мирной жизни, тот процветает, а остальных ждут нищета, утрата имени и родовой герб, разбитый на куски.       Они с младшим разом уставились в сторону, и Такко решил, что не стоит расспрашивать ни о судьбах разорившихся родов, ни о том, как угораздило двух благородных воинов прибыть сюда слугами.       — Послушай, — сказал он Арну, — а не знаешь, отчего в замке так мало диковинок? Даже часы самые простые. Я когда сюда шёл, ждал, что увижу всякого разного…       — Так всё отправили в столицу, а что попроще — вроде как даже раздарили местным. Я слышал, здесь у него были и заводные звери, и часы с музыкой и фигурами, танцевавшими каждый час… Только Малвайн сказала, что всё это против природы и что не должно человеку проникать в высшие замыслы.       — Почему это?       — А кто ж их знает. Против природы, и всё тут. Так что диковинок здесь не найдёшь. Раньше, я слышал, Оллард всё время возился с железками, что-то мастерил, а теперь разве что делает чертежи для своих мастерских, и собирают там одни только часы и музыкальные автоматы.       — Тоже нужное дело, — кивнул Такко, пряча разочарование. Значит, даже поглядеть на невиданные механизмы не удастся.       От яблочного пирога остались одни крошки, а кувшин с сидром опустел, когда наговорившиеся братья наконец отправились спать. К Такко сон не шёл: стоило закрыть глаза, как из мглы выплывал герб Оллардов — циркуль и зубчатое колесо, — разваливающийся на куски под ударами молотка.       Близость каменной громады странным образом успокаивала. Ночью, когда голоса стихали до шёпота, а в лесу умолкали птицы, ему казалось, что замок гудит, и этот неслышный ушам звук отзывался где-то в костях и окутывал глубоким сонным спокойствием. Но сейчас мысли о том, что камни, с такой заботой сложенные в несокрушимые стены, лягут под колёса телег, не давала покоя. Сквозь шелест дождя слышался глухой голос маркграфа: «Раздели нас — и мы оба падём».       Умом Такко понимал, что крепкий замок, скорее всего, простоит не один год. Пока жив Оллард, никто не отнимет у него семейные владения, а там, глядишь, и вправду появятся наследники, которые захотят сберечь родовое гнездо. Ещё яснее было, что замок — вообще не его ума дело; сколько их разрушено и перестроено, сколько знатных родов вымерли или разорились, ему-то что? Гости уедут, он заберёт свои три марки и уйдёт… даже если на деле заплатят втрое меньше, всё равно неплохо.       Но перед глазами упорно всплывала лестница, закрученная против солнца, и призрачная вереница людей, сложивших здесь свои кости. Следом непрошеным гостем явилась лестница в отцовском доме, и оказалось, что Такко помнит каждую трещинку, каждую извилину узора на широких дубовых ступенях. И совсем уж некстати вспомнилось, что у отца тоже нет других наследников, кроме него, и, верно, уже не будет.       «Раздели нас — и мы оба падём».       Ковш холодной воды из водосборной бочки, вылитый на затылок, прогнал ненужные мысли. Ежась от капель, падающих за воротник с отросших волос, Такко прошёлся по двору. Воздух был свеж, розы пахли сладко и нежно. Он дошёл до западной стены, даже в густых сумерках белевшей потёками раствора. За ней лежало кладбище, сквозь которое вилась короткая дорога к озеру. Только стоит ли разгадывать здешние тайны, если им всё равно суждено быть забытыми, если разгадки никому не нужны?..

***

      Следующие дни были ясными, и гости по несколько часов катались по округе: маркграф показывал им щедрые заливные луга, поля и сады, хвалясь обширными владениями и порядком, в котором они содержались. Вечерами пировали; арфа и смех звенели сквозь распахнутые окна, и на кухне уже прикидывали, сколько телят зарежут, когда будут праздновать помолвку, достанет ли в погребах доброго вина и будут ли господа на радостях раздаривать полновесное серебро или обойдутся медяками.       Катерина, казалось, вообще перестала есть и спать, так часто её видели во дворе, в кухне, в конюшне — везде, где шла работа. Запас поручений и придирок у неё был неисчерпаем; она желала принять гостей как можно лучше. Такко даже видел, как вечером нянька заходила в конюшню, прокравшись мимо каморки Берта, а утром в углах кормушек нашлись листья щавеля. Он не особенно разбирался в местных обрядах, но знал, что подслащённым щавелём привечают лошадей желанных женихов: то ли заговаривают, чтобы непременно вернулись за невестой, то ли испытывают, будет ли счастье молодым. Тот, кто творил нехитрый ритуал, не поленился набрать самых нежных листочков, ещё не скопивших кислоты, и хорошенько перемешать их со сладким сеном. Кто творил, было ясно — по сияющим глазам Катерины было видно, как она рада скорому сговору. Такко повертел в руках листочки, раздумывая, не сказать ли маркграфу — приворотные заговоры дело серьёзное, совсем не то, что защитные! — и решил не беспокоить его лишний раз. Тем более помолвка — дело решённое и состоится без всяких заговоров, а у него и без того хватало работы.       Сегодня они с Арном расставили во дворе щиты и развесили мишени. Братья рассказали, что накануне в оружейной состязались на мечах, и Оллард не уступил победу гостям. Те решили дать ответ в стрельбе, и назавтра со двора разогнали всех любопытных, чтобы не отвлекали стрелков.       Агнет и Катерина наблюдали со скамьи, нарочно переставленной поближе, и невозможно было понять, кому они желают победы. Такко смотрел за состязанием сквозь щели в ставнях конюшни, сразу и безоговорочно поставив на Олларда: не будет удачи в стрельбе тому, кто, подобно Фредрику, содержит оружие кое-как, а ещё в пользу Олларда говорили верная рука и зоркий глаз, которыми он, сборщик тонких механизмов, без сомнения обладал.       Оллард действительно стрелял метко. Он с силой натягивал тетиву и резко отпускал; стрелы с треском вонзались в деревянный щит, из-под наконечника летели щепки и соломенная труха. Такко даже пожалел, что ни с кем не побился об заклад об исходе поединка: ставить ему было нечего, кроме собственного лука, но дело было выигрышное, мог бы рискнуть.       Оллард стоял, по обыкновению кривя губы в лёгкой усмешке и поглаживая тугой лук.       — В стрельбе нет ничего сложного, — пояснял он своим противникам, не скрывающим, что раздосадованы проигрышем. — Для этого не нужны ни сила, ни высокий рост. Даже моя дочь преуспевает в этом нехитром занятии.       По его знаку Агнет, всё это время следившая за состязанием со скамьи, поднялась. На левой руке у неё красовалась перчатка, на правой — защитная накладка, — и когда она успела их надеть? Катерина подала ей лук, Агнет уверенно натянула — точно как учили: одним плавным движением привела тетиву к скуле, чуть задержала, выцеливая, и аккуратно отпустила. Стрела воткнулась, конечно, не в середину мишени, но и не с краю. Выстрел был хорош: тетива не сорвалась, не ударила по руке, и стрела летела сильно и ровно. Гости восхищённо переглянулись, Оллард торжествующе притянул Агнет к себе, а Такко наконец перевёл дыхание. Пусть Агнет стреляла из своего смешного лука всего-то с десяти шагов, пусть это был единственный выстрел, после которого она снова опустилась на скамью рядом с Катериной, но она всё сделала правильно.