Двойное ведение

      Не то чтобы Рыжий не знал.       Он не отдавал себе отчета, не задумывался — надо сказать, детство Рыжего было достаточно несчастливым, чтобы не отвлекаться от увлекательного пиздеца, происходящего в собственной жизни, — но если бы его однажды спросили: «Эй, Мо, а ты ведомый или ведущий?» — он бы, конечно, послал, а не ответил, но знал бы наверняка: ведомый. У него никогда не было этого вот шестого чувства, чужих эмоций — а свои он знал в лицо все до единой, с яростью они были особенно хорошие знакомые, — короче, всей той пурги, про которую бесконечно ныли телки в маминых вечерних сериалах по рябому телеку. Даже намека.       Так что да, где-то в мире шлялся хер, чувствующий все, что чувствует он сам.       Учитывая уровень везения Рыжего по жизни — какой-нибудь страшный ебанат. Еще и дневник за него ведет, небось. Это девчачья фича, на самом деле: Рыжий наслышан, что каждая вторая ведет блог, или твиттер, или что там еще, отмечая любую перемену настроения в надежде на то, что ведущий увидит страничку и такой — да, это оно!       Хуйня полная, если вы спросите. Так только в маминых сериалах бывает.       Так вот: не то чтобы Рыжий был не в курсе.       И все-таки когда Ли в тысячный раз упускает мяч, когда Рыжий орет ему, чтобы пошел лечился от жопорукости, потому что по-другому заботиться не умеет, когда Фан дергает его за рукав и просит отстать, потому что «у Ли опять его эта попыталась, ну, совсем того», Рыжий впервые думает: бля.       Чувак, а тебе не повезло со мной, однако.       Прости, бро, надеюсь, ты еще не сторчался там, живя мою дерьмовую жизнь, иммунитет-то к ней только у меня.

***

      Рыжий ест сэндвич, когда чувствует непонятный укол недовольства. Он хмурится, перестает жевать, ловит эмоцию за хвост, вытягивая на свет, под лупу — и тут же на ней будто вывеска зажигается: я чужая.       Память услужливо подсказывает: она не первая. Где-то на неделе, может, в среду? Кто трогал тебя в среду?       Если что, в среду он продрался через толпу малолеток по дороге в школу, там его облил соком какой-то хер и попытался вытереть, потом он передал сдачу примерно сотне рук за смену в «Тао-Тао», а под занавес подрался с четверыми и заляпал кровищей белую юбку какой-то рандомной девахи, попытавшейся ему помочь. И да, это почти наверняка не полный список.       Упс.

***

      Чтоб вы знали, Хэ Тянь — это очень, очень, очень много какой-то бесконтрольной ебанины. Рыжий нашел бы все это занимательным, если бы на секунду, всего на одно мгновение перестал так откровенно беситься. Надо сказать, ему правда немного не до него.       Новое чувство, так хуево описанное в книжках и маминых сериалах, занимает все его свободное время. Это как новая часть тела — вроде третьей руки, к которой привязана веревочка, дергающая азбукой Морзе. Или шланг — прямое переливание эмоций из груди в, наверное, тоже грудь, не в жопу же там второй конец ведущему вставлен.       Рыжий сует туда пальцы, учится прощупывать, а научившись — не понимает, как можно было не уметь. Это как ходить или дышать — так же естественно, стоит только один раз разобраться, что и куда.       Как-то вечером, задумавшись, он залезает глубже обычного и натыкается на теплое и живое; Рыжий вылетает и пытается максимально сузить поток, и только потом понимает, что это было похоже на приветствие. Ему вроде как… улыбнулись.

***

      Рыжий определенно не готов к тому, что гребаный Хэ Тянь одним гребаным утром ущипнет его за гребаную задницу. Он почти впечатывает кулак ему в рожу с разворота, когда спотыкается о сложное выражение лица. И чуть не садится на землю, когда находит расшифровку на том конце провода.       — Это все-таки ты, — бормочет Хэ Тянь, и Рыжий делает самое разумное, что вообще может сделать в этой ситуации: дает деру.

***

      Хэ Тянь не фонит, от него не полыхает, даже если ему вмазать, и иногда Рыжий, из чистого любопытства ковыряясь пальцами в чужой душе, натыкается на упругую преграду: его не пускают дальше, мягко останавливают рукой, как заигравшегося пупса.       Он долго охуевает от его проскиллованности, пока до него, наконец, не доходит: у Хэ Тяня же была вся жизнь, чтобы этому научиться.       Не сторчался, значит, мудень.

***

      Хэ Тянь зачем-то гладит его по голове.       Не сдирает скальп, типа по-дружески, как с ним иногда бывает, а реально гладит: кладет теплую ладонь на затылок и бережно пропускает между пальцами иголки волос, быстро проскальзывает неуловимым прикосновением за ухом, потом — по щеке и убирается; без его руки голове холодно и легко.       Рыжего разрывает между желаниями откусить ему руку по локоть за выкрутасы, попросить еще и попробовать сделать так самому.       Хэ Тянь расплывается в такой довольной ухмылке, что Рыжий лупит его злобой со всей дури — заебал подслушивать — и усилием воли запрещает себе краснеть. Румянец, конечно, клал на то, что он там себе запрещает.

***

      Прежде чем мы начнем разбираться: Рыжий не брезгливый. Нет.       Просто это так… отвратно. И унизительно. И почему он, сука, ему это позволил и не укусил до сих пор, прошло уже секунды три, блядь, нет, нет, уберись, уберись на хуй из моего рта, ты омерзительный.       Хэ Тянь отваливается так резко, будто ему прописали по яйцам, а Рыжего неожиданно сгибает в приступе боли, ни разу не эфемерной: в грудине и животе колет толстым раскаленным шилом так, что он даже разогнуться не может, только слезы и сопли от обиды до сих пор текут по инерции, а Хэ Тянь куда-то сваливает, пошатываясь — и вот тут, именно в этот момент, бездумно скользнув по нему глазами, Рыжий понимает, что шило-то, собственно, его.       Как он идет-то вообще?       Канал почти перекрыт, видимо, закрутить вентиль ему не хватает силы, и из узкого проема по Рыжему все равно дубасит, как из дробовика — у него-то тогда что внутри?       Стой, погоди, давай переиграем, ты объебался, я объебался, эй! — хочет заорать Рыжий, это клокочет в нем, и Хэ Тяня на мгновение ведет в сторону, почти прикладывает о стену.       А потом его плечи напрягаются, и тоненький проводок связи исчезает совсем.

***

      Сравнение с третьей рукой было дофига удачным: Рыжий чувствует себя калекой. Он как будто бы резко стал видеть, слышать, понимать, чувствовать в два раза меньше. Это как переключить со стереосистемы на хуевый встроенный динамик — где мое, сука, эйч ди?       Он ходит, как слепоглухонемой, и отчетливо ощущается только одно: мир проходит куда-то мимо и брать его с собой не собирается.       Он ночами напролет долбится головой, орет, мечется — безрезультатно, на том конце тишина, все перекрыто, будто вымерло. Последняя мысль пугает до усрачки, но в субботу Рыжий успевает заметить, как Хэ Тянь сваливает из школы с полной сумкой материалов; догнать, правда не успевает — от облегчения ноги по-ублюдски подкашиваются.       Рыжий так привык пользоваться связью, пусть по мелочи, пусть только для того, чтобы во всех красках выразить, где у него уже Хэ Тянь со всеми его закидонами, и все-таки: ему не сразу приходит в голову, что даже если этот ублюдок заперся от него изнутри, то его все еще можно достать снаружи.       Кулаками, например.

***

      Рыжий охотится за ним всю неделю, а потом успевает врезать по роже дважды и повалить на землю, прежде чем тот начинает вяло, но отбиваться; Хэ Тянь, вообще-то, легко укладывает его на лопатки, Рыжий не питает иллюзий, но он почему-то… не хочет? Не может?       Рыжий хватает его за грудки и встряхивает — на мгновение кажется, что приложил об асфальт затылком, сердце на заднем плане уходит в пятки, но нет, пронесло, — и орет прямо в лицо:       — Пустишь ты меня или нет?!       Хэ Тянь с неожиданной злостью выплевывает:       — Подавись, — и Рыжего сметает такой волной боли, что свет гаснет.              Когда он приходит в себя, то обнаруживает, что лежит у Хэ Тяня на коленях; тот сидит на пыльном асфальте и придерживает его висок тяжелой ладонью.       — Лежи, иначе вырвет, — негромко предупреждает он, и Рыжий прекращает вялые попытки сесть.       — Тебя тоже приложило? — хрипит он, во рту пересохло, и это снова чувствуется так отчетливо, так… да это охуенно, на самом деле.       — Я привык. Всегда так, если перекрыть, я пытался раньше, но так оно… себе дороже. Хотя ты не подарок, конечно.       — На себя посмотри, — вяло огрызается Рыжий, и Хэ Тянь смеется коротко и хрипло, пропуская его волосы между пальцами, как тогда. Рыжий осторожно нащупывает связь, тянется по ней и вздрагивает от разбежавшихся по спине мурашек: это как пытаться нащупать в темноте выключатель и вдруг почувствовать касание пальцев.       — Можем закрыть и сделать вид, что ничего никогда не было, — предлагает Хэ Тянь будничным тоном, и Рыжий все-таки садится резко; его мутит долгое мгновение, за которое Хэ Тянь успевает обеспокоенно схватить его лицо в ладони и попытаться отдернуть руки, но Рыжий ловит его за запястье, хватает взглядом за взгляд и думает как можно отчетливее, с угрозой: «Только. Посмей».       — Как скажешь, — легко соглашается Хэ Тянь, непривычно покладистый, и высвобождает руку, чтобы снова перебрать волосы у Рыжего на затылке. Тот упирается в его колени и устало прикрывает глаза, пережидая новый приступ тошноты.       — Зачем ты это делаешь? — спрашивает он безнадежно. Рука на мгновение останавливается, чтобы снова начать ласково пропускать волосы сквозь пальцы.       — Тебе нравится, — отвечает Хэ Тянь, и Рыжий, не успев возмутиться, чувствует теплый толчок под ребрами: им обоим нравится. Он поднимает голову, больше разминая шею, чем подставляясь под его руку, и все-таки ладонь Хэ Тяня на затылке медленно тяжелеет, заставляя Рыжего податься вперед. Он ловит его рот в фокус, и тогда…       Он действительно не хотел, чтобы так вышло, но картинки их предыдущего поцелуя, конечно, клали на то, что он там хотел.       Хэ Тяню как будто снова по роже съездили. Он убирает руку, смотрит так, как никогда не смотрел, как Рыжий не думал, что может смотреть: растерянно и больно-больно-больно.       Это так перетягивает шею петлей, что Рыжий присасывается к нему сам, даже не понимая толком, зачем: очень уж дышать хочется. И Хэ Тянь дышит: за них обоих.       А потом улыбается немного криво, набок, и предупреждает:       — Я не обещаю, что будет легко.       — Кого ты напугать пытаешься, утырок, — фыркает Рыжий расслабленно и смотрит в небо: какая теперь, нахер, разница, что Хэ Тянь мелет? Он знает про него все.       И это не так уж плохо.