амфетамин

Всхлип, тонущий в кафельных отражениях кабинки туалета, никуда не растворяется, а оседает белой пылью на треморных кистях рук. Шерил не волнует растекшаяся тушь на осунувшемся лице с острыми скулами, ее не беспокоят потускневшие грязно-рыжие волосы с редкими, уже не распутывающимися колтунами, она не обращает внимания на красную сеточку капилляров в стеклянных, будто застывших, глазах. Шерил мнет плотный целлофан, вытаскивая оттуда прижженный по краям зажигалкой сверток. Она подавляет рвотный позыв, почувствовав едкий запах кристаллического порошка, аккуратно разрывая пакетик. На закрытой крышке унитаза — банковская карта бабушки, отключенная от обслуживания уже года четыре, и дисконтник одного из популярного магазина города. Блоссом пытается успокоить дрожащее тело, чтобы, не дай Бог, ничего не рассыпать. Она скидывает небольшую часть содержимого на карту, плотно закрывает зип лок, берет во вторую руку кредитку, и, подавив еще один всхлип, разъединяет влажные комочки амфетамина, превращая их в идеальную сыпучую субстанцию. Шерил разделяет горстку на две части, механическим движением превращая округлые кучки в ровные дорожки. Она закусывает щеку, пытаясь привести себя в чувства посредством болезненных импульсов, достает из бюстгальтера свернутую уже, кажется, вечность купюру и собирает волосы в тугой высокий хвост. Шерил почти не дышит, чтобы не сдуть даже миллионную часть светло-розового, дорогого (дело даже не в цене) порошка. Указательный палец левой руки с силой зажимает ноздрю, купюра вставляется во вторую — три секунды, покалывающая слабость горечью разливается по слизистой носа. У Шерил закладывает уши, но она не делает перерыва, меняя ноздрю и снюхивая последнюю дорожку. Блоссом закрывает глаза, садится оголенной попой на ледяной пол, облокачиваясь спиной на пластиковую перегородку туалета. Некоторые крупицы, плохо растолченные заранее, не впитываются сразу, а проходят дальше, высвобождаясь противным горьким привкусом на задней стороне горла. Шерил собирает слюну, непроизвольно морщится и с огромным усилием сглатывает, пытаясь прогнать этот вкус, напоминающий ей лишь об одном — эта жизнь больше не сосредоточена в ее руках, а лишь закрыта в душном, мизерном зипе. Девушка поднимается, отряхивает всю пыль с одежды, прячет по карманам пакетик и карточки, вытирает слезы. Выходит из кабинки, подходя к зеркалу. От отражения ее передергивает: в поверхности она видит кого угодно, но только не себя. Шерил смывает с себя остатки соленой влаги, достает из сумки помаду, но трясущиеся руки не дают ей нанести макияж ровно. Блоссом не хочет думать, не хочет не думать, она хочет одного: перестать чувствовать что-либо.

***

В кабинете шумно, но девушке все равно. Шерил, прикрыв глаза, полностью сосредотачивается на приходе, оповестившим о себе рябью мурашек по рукам и бедрам. Мозг на минуты перестает напоминать о внешнем мире, позволяя надпочечникам максимально старательно выбрасывать в кровь огромные порции адреналина. Блоссом почти стонет от ощущения комфорта и теплоты, в которое погружается все ее тело. Голоса сливаются в монотонный маячущий звук где-то на фоне, девушка не вслушивается и не собирается даже пытаться. Она не замечает пронзительного взгляда карих глаз, исходящего откуда-то слева. На ближайшие пять часов в жизни Шерил Блоссом будет все замечательно.

***

Ночь Ривердейла полна грехов и бездуховности, наполнена криками страсти и страха. Ночь Шерил наполнена густой пеленой пыльного тумана, стекающегося по проселочным дорогам, ледяным воздухом, покашливаниями и свистом разношерстных мужчин, замечающих темную фигуру в капюшоне. Блоссом не особо заботится о своей анонимности, но лишнее внимание тоже не привлекает, убирая каждый раз волосы под плотную ткань худи и сменив извечные, будто вросшие в ее ступни, каблуки на протертые кроссовки. В южной части города опасно, могли бы услышать вы от практически любого северянина, но девушка, плевать хотевшая на доводы разума, исправно, ночь за ночью, приближается к металлической изгороди ржавого забора. Трейлерный городок не спит никогда: рев мотоциклов, подожженные стальные бочки с газетами и пикетами, звуки битых стеклянных бутылок создают самую подходящую для этого места музыку. Ее уже ждут: парень, вечно шмыгающий носом и отвратительно картавя, хрюкает над шутками стоящей рядом высокой девушки с пронзительно-устрашающими глазами. Блоссом подходит вплотную, доставая небольшую стопку банкнот и пересчитывая ее на глазах пары-диллеров. Те знают, что эта клиентка никогда не обманывает с оплатой, поэтому резво скидывают товар в ее карман и, ощутимо хлопнув Блоссом по плечу, удаляются в тени колючих деревьев. Шерил греет руки своим дыханием, обращая внимание на то, что время давно за полночь. Она медленно ползет в сторону большой дороги, попутно пиная камни под ногами. Тело требует новой порции, настойчиво напоминая об этом несглатываемым комом в горле и нарастающей тошнотой. Блоссом не торопится, шаркая пятками кроссовок по промерзшей земле. Она не ждет чуда, она не ждет завтра, не желает ощущать ничего, кроме покалывания в носу и жжения гортани. Блоссом погружена в себя настолько, что вновь не чувствует липкого взгляда из одного из окон трейлерного города.

***

В школе все повторяется каждый будний день: на перемене между третьим и четвертым занятием она идет в туалет, проводит в нем около шести минут, жмурится от периодически увеличенных доз, поправляет волосы и продолжает бесцельное существование. На выходных дела обстоят хуже: употребленный фен не дает ей спать, приказывая делать хоть что-то. Она готовит блядские тортики, посыпая их разноцветной посыпкой, учит стихи, рассказывая их мягким игрушкам, поет во все горло и истерично смеется от своего одиночества, так сильно забавляющего ее. Когда на особняк спускаются сумерки, а действие наркотика кончается, Шерил, славливая отходняк, не позволяет себе сразу же восполнить необходимость организма проездом ноздрями по белой дороге. Она ложится на огромную (пустую) кровать, чувствует тремор, опоясывающий ее тело словно ядовитый плющ, наслаждается повышенной температурой и ледяным потом на лице. Зрачки расширены, почти сливаются с радужкой, а рвота, которую Блоссом даже не подавляет, превращается в ошметки переваренного желудком субстрата на красном паласе. Девушка блюет отчаянно: не сдерживая всех отвратительных звуков, которые изрыгиваются из ее зависимого организма. Шерил позволяет быть себе чистой недолго, ведь как только испражнять из желудка уже нечего, она возвращается к двум толстым дорожкам, превращая себя в того, кто не желает являться самим собой.

***

Но в среду (Шерил и понятия не имела что это среда) было все иначе. Когда раздался оглушительный звон, оповещающий о конце урока, Блоссом сразу же двинулась к выходу из кабинета, но чьи-то цепкие руки впились в кожу с такой силой, что девушка непроизвольно вскрикнула. Обозленно повернув голову, она дернулась. Два, похожих на гранит, карих глаза с омерзением вглядывались в толщу стеклянного взгляда Шерил. Смуглый наморщенный лоб выдавал всю неприязнь своей обладательницы, которая учащенно дышала и сжимала плечо Блоссом сильнее положенного. — Выйдем-ка, разговор имеется. — бросает Тони, не давая ни секунды на возможность отказаться, с каким-то исступлением ведя Шерил через весь коридор. В туалет Блоссом почти швырнули: Топаз, сжимая руки в кулаки, пихнула девушку в стену, добавляя в коллекцию Шерил будущие новые синяки. В любой другой момент девушка бы закатила представление, язвительно опустив каждого, кто попытался хотя-бы минимально посягнуть на личное пространство. В любой другой момент после того, как она даст организму то, что ему нужно, но сейчас, увидев ненависть и осуждение в глазах Топаз (которую она, черт возьми, ничем не заслужила), Шерил сгибается пополам, падая тонкими коленками на кафель, прижимает запястья к челюсти и истошно воет. Это не красивые романтичные слезы, это полноценная немая истерика, с размазанной по искривленному судорогой лицу слюной, попадающими в рот волосами и затекающими плечами. Тони молча подходит, подавляя желание позвать на помощь медицинских работников, обязательно упекущих девушку в отделение терапии наркозависимых. Она присаживается рядом, дергаясь от каждого отлетающего от кафеля крика, сжимает запястья Блоссом, заставляя посмотреть прямо в глаза. — Какая, мать твою, — Шерил захлебывается слезами и вязкой мокротой, — тебе разница? Девушка понимает, что Топаз знает, все знает, но волнует ее вовсе не это — Тони мешает ей сделать то, что запланировано. Блоссом кусает девушку в предплечье, заставляя последнюю сдавленно зашипеть и отдернуть свои руки. Шерил отворачивается от Топаз, предпринимая попытки подняться и дойти до кабинки. — Сделай свои дела и поговорим, — слова даются Тони с трудом, ведь чертов амфетамин отнял у нее множество дорогих людей, но она понимает, что разговаривать с Шерил в таком состоянии просто бесполезно, — я никому не расскажу, обещаю. Блоссом плевать на вторую часть реплики. Собрав все свои силы, она скрывается за блеклой стенкой, и через минуту Топаз слышит шорох полиэтиленового пакета, от которого внутри паскудно сжимает сердце невидимой рукой страха.

***

Они сидят на заброшенной детской площадке, ведь возможность продолжить разговор обрубил школьный звонок, заставляя направиться на запланировнный тест по истории. После уроков Блоссом даже не пыталась сбежать (что, если честно, удивило Тони), а молча прогуливалась по узким тротуарам пришкольной территории. Напряжение создавал пронзительный скрип старых качелей, раскачивающихся от усиленного юго-западного ветра. Девушка пораженно рассматривала Шерил, отмечая ее внешний вид. Тощие ребра выбивались из-под обтягивающей мятой блузки, выступившие вены на ногах напоминали старческий варикоз, а лицо, то самое ядовитое лицо, превратилось в ссохшееся от отсутствия питания безжизненное пятно. Блоссом пялилась на сухую траву. — Шерил, я видела тебя вчера ночью. Девушка заливисто засмеялась. — Да ну? Удивительно. Топаз поднимается со скамейки, глубоко вдыхает в себя спертый воздух, проводя ногтями по коже головы, пропуская пряди волос через тонкие пальцы. Ее мало волнует жизнь Блоссом, но мысль о том, что она может бездействовать и допустить увядание девушки, в конце которого только холод могильного камня на фамильном кладбище, хлестает ее звонкими пощечинами по лицу. Она хочет забыть события последних дней, не хочет чувствовать ответственность за жизнь Блоссом, но белая нить крепко стягивает их запястья, сплетая их поступки отныне в тугой клубок. — Как это началось? — спрашивает Тони немного громче, чем планировала. Ветряной шлейф обдает горячую кожу девушек, поднимая в воздух старые листья, закручивая их в небольшую воронку. Шерил выводит мысом обуви изображения солнца на песке. — Ничего особенного: мне просто предложили в интернете попробовать что-то кроме травки. В шутку, конечно же. Сначала я периодически раздумывала об этом, а потом, когда я увидела отца, подвешенного за шею под потолком амбара, это стало навязчивой идеей. Пара встреч с мальчиками из параллели — и заветный номер, наспех наскрябанный на мятой бумажке, покоился в моем кармане, — Блоссом резко стирает подошвой рисунки, превращая их в грязное месево, — попробовала. Понравилось. Два дня не спала, хотела расцеловать каждого. А потом начался один из худших в моей жизни отходняк. Меня мотало по полу, пока я не разодрала себе живот ногтями, чтобы хоть как-то отвлечься. Взяла еще раз. Привыкла. — Когда ты впервые употребила? — Топаз прекрасно понимает, что дело не в обычном баловстве. Девушка не хочет казаться взрослой, убивая себя день за днем. У Шерил просто нет выбора. Шерил просто не может самостоятельно справиться с грузом проблем, комом свалившихся на ее хрупкие, семнадцатилетние плечи. — Два месяца назад. Тони давно не ощущала себя такой беспомощной.

***

— Ты собралась стать моей подружкой-надзирательницей? — незаинтересованно спрашивает Блоссом, лениво ковыряясь в надоевшем молочном коктейле трубочкой. Атмосфера в Попс’е не менялась никогда, сколько Шерил себя помнила. Запах жаренных клаб-сэндвичей, шаркание масла на сковородках, отвратительно сладкая музыка конца американских шестидесятых, подростковый смех и женский шепот. Топаз, аккуратно пролезая между столиком и диваном, присаживается напротив. — Что-то типа того. — Здорово, — хмыкает Блоссом, — но до Купер тебе далеко. Тони разминает уставшую спину, выискивая взглядом официанта. Увидев старшего Джонса, девушка приветливо подзывает его к столику. — Овощной салат, стакан минеральной воды и куриные тефтели, — Топаз улыбается мужчине, отчего Шерил картинно закатывает глаза, — воду можно сразу. Джонс шутя кланяется и удаляется к барной стойке. Блоссом искоса поглядывает на брюнетку. — Перешла на здоровое питание? — иронично спрашивает Шерил, припоминая рассказы, носившееся по школе, о том, сколько шотов текилы может опрокинуть в себя девушка с юга и не запьянеть. — Почти, — Топаз мысленно радуется тому, что внутренне рыжеволосая все еще остается Шерил Блоссом, — никогда ведь не поздно, верно? — Смотря о чем идет речь. Тони смотрит на стеклянное отражение девушки в окне, все еще пугаясь нездоровой худобы. К этому, кажется, невозможно привыкнуть. Шерил не подает виду, но ее внутренности скованы дискомфортом. Ей неуютно от того, что кто-то пытается бескорыстно делить свое свободное время с ней, не имея на это веских причин. Десятки подростков ежедневно употребляют, но ведь Тони не мать Тереза, верно? Блоссом, каждый год задувая свечки на торте, загадывала лишь одно: иметь настоящего друга. Но отвечающий за исполнение детских желаний всегда поворачивался к Шерил задом. Теперь же в его подачках девушка не нуждается. Джонс приносит заказ, немного дольше положенного задерживая взгляд на вырезе Топаз (Шерил это сразу же замечает), желает приятного аппетита и обворожительно улыбается. Блоссом презрительно фыркает. Тони двигает тарелки к девушке и, ясно всматриваясь в тусклые глаза Шерил, перекладывает столовые приборы в ее руки. — Ты сдурела? — Блоссом удивляется и даже пытается злиться, но какой-то барьер не дает этого сделать. — Когда ты последний раз нормально ела? Только честно, Шерил, не стоит меня обманывать. — В воскресенье. Повисло неловкое молчание. — Я думаю, Блоссом, ты сама догадаешься что я сейчас скажу, поэтому будь добра — избавь меня от лишней работы и поешь. Шерил прекрасно понимает, что еда поможет ей избавиться от преследующей ее тошноты на ближайшие пару дней, поэтому без особого энтузиазма принимается за салат. Тони облегченно выдыхает. Шерил справляется с приемом пищи за пятнадцать минут.

***

В особняке по ночам холодно, но девушка перестала обращать на это внимание, когда только пошла в третий класс. Блоссом рассматривает потолок, усеянный крапинками краски, лениво пуская сигаретный дым. Пепельница в форме черепа, покрытая увесистым слоем пыли, касается своим металлическим каркасом оголенного бедра. Шерил скидывает пепел, достает третью сигарету. Организм больше не может воспринимать никотин, но пересушенное горло и едкое желание ощутить жжение собственных органов перевешивают на невидимых чашах принятия решений. Четыре стены давно заняли нейтральную позицию: сегодня они твои защитники, вне их пределов тебя ждет лишь горе и осуждение, а завтра ты продаешь душу, лишь бы выбраться из бетонных барьеров. Пахнет дымом, скользкой тишиной и сопревшей одеждой. Блоссом хочет содрать с себя протухшую кожу, запах от которой (который являлся лишь плодом воображения) не отмывался никаким гелем для душа. Шерил плачет, позволяя соленым каплям впитываться в ядрено-бордовый ковер. Она со всей силы бьет ногой по тумбе, не ощущая никакой боли, а лишь наслаждаясь хоть каким-то движениям в удушающем одиночестве. Когда на карточке уже распределялась по дорожкам светло-розовая химия, Блоссом резко пронзило осознание своей никчемности, которое она поспешила заглушить в долях секунды соприкосновения с поверхностью кредитки скрученной банкноты.

***

— Сегодня я переночую у тебя, — говорит Топаз, когда они встречаются в школьном туалете между третьим и четвертым уроком. Тони не просит девушку прекратить, ведь давление ни к чему не приведет, но то, что нужно обязательно постараться помочь — как первый и единственный постулат. Шерил осматривает ее с ног до головы, будто видя впервые. Низкая, стройная, смуглая, с озорными искрами и беспокойством в глазах. Блоссом почти выворачивает, ведь она не нуждается в этой жалости, ей не хочется быть подопытной крысой для невыплесканной материнской заботы, но сил на пререкание становится меньше с каждым днем. Тело перестает слушаться хозяйку, выполняя базовые, заложенные природой вещи.

***

Тони чувствует себя неуютно в ледяных стенах огромного дома, но в комнате Шерил все настолько пропитано агонией и безысходностью, что мысли об отмерзающих конечностях отходят на второй план. Массивные шторы, на которых играют жуткие тени зажженных свечей, кажутся самыми настоящими призраками, вот-вот готовыми наброситься на чью-то беззащитную шею. Весь вечер Топаз убирается, пребывая в ужасе каждый раз, когда находит по периметру комнаты засохшие капли крови. Она тщательно протирает полы, избавляется от пыли и мусора, чистит до блеска зеркала и меняет постель. Пару раз она встречается в коридоре с Пенелопой, но той нет никакого дела ни на Тони, ни на собственную дочь. Безучастно взглянув на девушку, она продолжала свое бесцельное скитание по тяжелым коридорам. Шерил все это время молча сидела на диване, периодически напоминая о том, что Топаз не должна делать ничего из того, чем она занималась на протяжении трех часов. Закончила брюнетка лишь к полуночи, завязывая последний черный мешок мусора и продолжительно потягиваясь, чтобы сбить саднящие болезненные ощущения по всему телу. — Ну вот, вроде, и все, — довольная своими стараниями, Тони плюхается рядом к Блоссом, — дышать стало легче, не находишь? Девушка вместо ответа дарит пустой кивок согласия. — Шерил, я хотела, чтобы ты прочла кое-что, — Топаз резко подхватывает свою сумку и вытаскивает оттуда стопку старых комиксов, — хотя бы пару страниц. Блоссом скептично посматривает на Тони, но журналы все-таки забирает, перемещаясь на пол. Она подкуривает сигарету, отмечает, что совесть чуть-чуть кольнула от того, что Топаз тщательно вычищала ее комнату, а она обязательно рассыпет пепел, ложится на живот (ощущая острую боль впивающихся ребер) и принимается за чтение. Тони наблюдает за девушкой со стороны, непроизвольно любуясь выточенным, изнеможденным профилем. Время проносится незаметно для обеих: Блоссом погружается в чтение, проглатывая каждый номер один за одним, а Топаз решает совместное домашнее задание к понедельнику. Шорох целлофана отвлекает брюнетку, заставляя содрогнуться. На какое-то время она совершенно забыла, что происходит на самом деле. Тони аккуратно касается руки Шерил, стараясь не причинить ей ни физической, ни моральной боли. Блоссом дрожит, а лицо передергивает от ненависти к себе. — Может, хотя бы попробуешь остановиться на одну ночь? — голос Топаз тихий и нежный, она старается вложить в него как можно больше тепла, чтобы девушка согласилась. Шерил колеблется, переводя взгляд с захваченной руки на полупустой зип лок. Глубоко дыша, девушка еле шепчет: — Ладно. Тони радуется маленькой победе. Ночь накрывает девушек раздельными одеялами, тихими пожеланиями хорошей ночи и неглубоким, но все-таки сном.

***

А на утро брюнетка попадает в самый настоящий кошмар: всхлипы и крики Шерил заставляют ее сердце почти выпрыгнуть из груди. Еще не отошедшая от сна, Топаз встает с матраса на полу, шатко подбегая к кровати. Блоссом, с размазанной по всему лицу кровью из прокушенной губы, двумя руками сжимает виски, метаясь по подушке в разные стороны. Ее щеки покраснели от слез, а расширенные зрачки с обезумевшим выражением пугали своими размерами. Тони дрожала, а когда Шерил с надеждой прохрипела «помоги», указывая пальцем на ящик, то слезы непроизвольно хлынули рваным потоком. Дрожащими руками она высыпала содержимое пакета на карточку, неумело формируя дорожки, пока собственное тело пробивало густое бессилие. Она не могла поверить, что делала это, но другого выхода просто не было, а смотреть на страдания Блоссом было невыносимо. Когда рыжеволосая снюхала все до последней пылинки — Топаз уткнулась в пуховое одеяло и, не сдерживаясь, заревела в полный голос.

***

Тони остается у Шерил почти каждую ночь, переживая все ужасы наркотической зависимости. Запах рвоты прочно засел в ее подсознании, приплетая к воспоминаниям судороги и проклятья, которые пронизывали Блоссом при каждом пропуске необходимой дозы. Топаз сама не заметила момента, когда каждый вздох Шерил стал для нее самой главной наградой. Она старалась не думать о том, что с каждым днем Блоссом роет себе глубочайшую могилу, а Тони ничем не может помочь, кроме как обеспечения своего присутствия рядом.

***

В один из теплых дней брюнетка утаскивает Шерил на речку, стараясь вложить в ее сердце как можно больше светлых воспоминаний. Топаз боится признаться даже самой себе: смерть девушки не кажется ей невозможным итогом. Блоссом весит уже около сорока пяти, а все ее тело больше напоминает обтянутый кожей скелет, но Тони все равно уверяет Шерил в ее красоте, каждый день пытаясь накормить. Рыжеволосая ест, да только желудок через недолгое время заставляет девушку согнуться пополам, громко покашлять и избавиться от непереваренной пищи через рот. Когда Блоссом выходит на берег, провожаемая взглядом Топаз, то брюнетка резко ныряет вглубь, смывая выступающие слезы ужаса от вида умирающего тела.

***

Шерил почти не выходит из дома, выкрадываясь из поместья лишь по ночам. В школе проносился слух о том, что она больна раком, спидом, всеми видами венерических заболеваний — но слухи носились недолго, и через какое-то время все позабыли о бывшей королеве школы. Девушка предоставила директору поддельную справку о том, что находится на лечении в стационаре, поэтому заведение посещать не будет. — Как думаешь, Тони, — спрашивает девушка, рисуя пальцем на коже девушки, — в школе по мне скучают? Топаз ненавидит врать, ненавидит причинять боль, но позволить себе расстроить Шерил она не может. — Конечно скучают. И ждут твоего возвращения как можно скорее, — брюнетке хочется разбить лицо каждому, кто когда-либо обидел Блоссом, — и я этого жду, Шерил. Девушка хлопает ресницами, а Тони видит, насколько неестественно большими стали ее глаза. — Ты и так каждый день меня видишь. — Да, но мне не хватает твоих едких комментариев учителям. Это круто, правда. Шерил мельком улыбается и прикрывает глаза, устраиваясь на подушке. Топаз понимает, что она является единственным человеком, который будет на стороне Блоссом.

***

Через пару недель рыжеволосая девушка перестает вставать с кровати. Когда Тони, сбежавшая с последних уроков из-за того, что Шерил не отвечала на смс, зашла в комнату, то первым делом обратила внимание на неестественно бледное лицо. Страх, окутавший каждую клетку тела Топаз, не давал ей пошевелиться, но когда Блоссом хрипло покашляла, то, спасибо, Боже, Тони удалось прийти в себя и подбежать к постели. Доли секунды, в которые мозг предоставил самые страшные исходы, заставили Тони со всей силы прижать девушку к себе, стараясь отдать частичку тепла ледяной коже. Губами коснувшись щеки Шерил, Топаз утыкается лбом в ее бок и судорожно думает, каким образом спасти Блоссом.

***

Дозы становятся все больше, а за огромную доплату Шерил договаривается о том, чтобы все приносили ей на дом. Девушка больше не чувствует, не ощущает, не разговаривает. Проснуться — употребить — посетить туалет с помощью Тони — употребить — испытать боли и тошноту — заснуть. Мир постепенно теряет краски, но Шерил уже этого не видит, день за днем погружаясь в спасительную темноту.

***

Тони плачет каждый день: мерзко, навзрыд, выплакивая, как ей кажется, слезы Блоссом, которая абсолютно перестает испытывать эмоции. Топаз ненавидит время, которое несется стремительным потоком, питая свои силы уходящей из Шерил жизнью. Рыжеволосая не разговаривает, только периодически хрипит, когда ей необходим стакан воды или помощь с туалетом.

***

Когда посреди ночи температура поднимается до тридцати девяти градусов, а Шерил бормочет о том, что не успевает уловить мысли головы, трясется, блюет прямо на себя и пережимает сонную артерию, чтобы заглушить все происходящее и окунуться в мрак — Тони вызывает скорую, резко понимая, что сама дотянула все до критического момента. Осознание бьет ее по солнечному сплетению, долбит по вискам, вырывается из тела истошными воплями. Блоссом захлебывается в слюне, а Топаз молится и впервые обращается к Богу за помощью. Медбратья врываются в комнату, оттаскивая Тони подальше, но та вырывается и что-то кричит, пока тело девушки, бьющееся в конвульсиях, уносят в машину. Топаз отпаивают успокоительным, дают снотворное и просят приехать в больницу наутро. Брюнетка бьется в истерике всю ночь: это моя вина, это моя вина, это, блять, моя вина. Когда снотворное действует, в доме впервые за долгое время наступает стерильная тишина.

***

Шерил повезло: откачать ее успели, но период реабилитации занял почти полгода, за которые у ее больничной койки ни разу никто не появился. Шерил все еще выглядела полумертвой, но ей удалось набрать веса и прекратить даже думать о наркотиках. Шерил была уверена, что Тони специально не приходила к ней, чтобы не напоминать о событиях прошлого. Шерил, после того как ее отпустили, первыми же делом отправилась в трейлер Топаз, пытаясь успокоить выпрыгивающее сердце.

***

Блоссом открывает дверь, проходит в комнату и, взглянув на кровать, истошно кричит. Тони Топаз еле дышала, а на прикроватной тумбочке лежали две кредитные карты, рассыпанный порошок и свернутая купюра. Сквозь сон звук голоса показался ей отдаленно знакомым, но Топаз его так и не узнала.