Тетрадка с глупыми стикерами

Чуя сидит, зажимая рот ладонью, вчитываясь в размазанные, неаккуратные строки, заляпанные тут и там каплями крови, затвердевшие маленькие и большие кляксы встречаются на каждой странице. Здесь, кажется, Дазай порезался о бумагу, пока слабеющими руками описывал, как он выбирал транквилизатор и дорогое вино. Но, случай на сотню, Осаму выживает, отделавшись сильным отравлением. А Накахара тогда ещё думал, почему он, проболев две недели, вернулся обтянутый сухой, желтоватой кожей и белоснежными бинтами скелетом. «12.04.19** Сегодня я пытался вызвать передозировку от марки. Упал в обморок. Не умер. Жаль» Чуя вспомнил, как самолично тащил его в ванную, заставлял глотать воду, направив душ ко рту, зажав нос — промывал желудок, думая, что алкогольная интоксикация. «16.04.19** Играл в русскую рулетку. Прекрасное, восхитительное развлечение, но я снова не умер, хотя играл двенадцать раз, но каждый раз патрон был холостой, только оглушило. Жаль.» — Ублюдок… Господи, какой же ты ублюдок, — скупые слезы катятся по щекам, размывая строки ещё сильнее, оставляя вместо убористых, но неровных строчек голубовато-фиолетовые разводы. Зачем Накахара вообще полез разбирать вещи сбежавшего Осаму, трус, он и есть трус, его хлам нужно было просто сжечь, но никак не рассматривать. Почему же взгляд привлекла эта тонкая тетрадочка поросячье-розового цвета, обклеенная какими-то глупыми стикерами и стразами, такая подходящая, казалось бы, Дазаю в его нынешнем амплуа легкомысленного дурачка с манией величия и излишней любовью к драме и театральщине. Но Чуя знает, Чуя видел, что в глубине глаз тьма, абсолютная, обсидиановая, влекущая к себе Накахару, как самый сильный электромагнит. «31.12.20** Это так забавно, бегущие куда-то люди-таракашки, а на высоте сорока этажей они совсем никто, даже убивать их жалко, такие ничтожные… Чуя не позволил мне умереть, глупый, глупый Чуя. Зачем он только тратил на меня свою гравитацию? Он не смог меня поймать, способность не позволила, но он сильно замедлил падение. Жаль. P.S. обновление от 31.12.20** Чуя не празднует новый год уже пять лет… Мне жаль, прости меня, Чуя-кун» — Тупой! Тупой кусок дерьма! — бросил в стену тетрадь, вцепившись дрожащими руками в край стола, сотрясаясь в рыданиях, хрипя и захлебываясь слезами. — Тупой! Тупой! Я убью тебя, суку эгоистичную… — он уронил голову на столешницу, сутуля плечи, подвывая. Не хотелось верить, что желание смерти, попытки суицида — не способ привлечения внимания, не придурковатость, а действительно цель. Цель уйти из жизни. Практически медицинский интерес: сколько выдержит его тело, сколько ещё Госпожа Удача будет сопутствовать ему. Дазай не раз полосовал себе руки, глубоко, вдоль темнеющих под старыми шрамами вен, наблюдал, пока темно-вишневая кровь стекала кистям, капая на пол, долго, пока не терял сознание, пока не трескались побледневшие губы. В это же время Чуя, чем бы он не занимался, словно бы чувствовал, что его любовь спасение сейчас погибает. Опять эгоистично, пытается оставить его одного, покинутого, лишь с дорогим алкоголем и мрамором его, Дазая, памятника в изголовье аккуратной могилы. Осаму словно бы и не понимал, сколько значит для Накахары, пропускал мимо ушей, слушал, но не слышал все крики, что он может умереть лишь от руки Чуи и никак иначе. Накатившая апатия не отпускает Накахару почти три часа, он лежит головой на столе, тихо плача, матерясь, даже не думая о том, как жалко, наверное, выглядит со стороны — убивается над чужой смертельной биографией. Решение приходит с бутылкой Шато-Марго. Так и держа ее, полупустую, в руке, Чуя, слегка шатаясь, слыша ругательства, как сквозь вату, идёт до машины, буквально падает за руль, стискивая его белыми пальчиками — он забыл перчатки — медленно поворачивает ключ, заводит, слушая урчание двигателя. По пути прикладывается, не смотрит на знаки и цвета светофора. Останавливается напротив агентства, ненадолго замирает прежде, чем хлопнуть дверью, вминая ее в салон — не рассчитал силы, не в полной мере контролирует способность. — Дазай, сука! — пинает дверь, распугивая офисных работниц. — Где эта мразь? — кричит, притягивая Куникиду за галстук, смотрит зло и сурово, чуть светясь алым. — Не считаю возможным твоё нахождение здесь, — хмурясь, тянется за блокнотом, но его останавливает Ацуши, буквально повиснув на руке. — Куникида-сан, не надо, он не в себе, не надо, — мотает головой из стороны в сторону, заливаясь багрянцем. — Дазай-сан в ванной, перевязывается, — Накаджима смотрит, как Чуя, словно зная куда идёт, пинает стулья, раздвигает гравитацией столы. — Иди сюда, уебок эгоистичный! Пока я не разнес все ваше никчёмное заведеньице до основания! Осаму обнаруживается в ванной, с пугающим интересом рассматривающий разбитое зеркало. — Ах, ты опять сдохнуть решил? — удар с ноги по шее, роняет Дазая на пол, он поднимает пустые глаза, улыбаясь. — Чуя-кун, помощь нужна? — смотрит на алое, концентрирующееся у головы и рук сияние. — Тебе сейчас нужна будет! Что, завел тетрадь новую? — Накахара наступил ему ногой на шею, добиваясь сдавленного, сиплого смеха. — О, так я у тебя ее забыл, Чуя-кун? — кто угодно поверит в эту милую улыбку, но только не Накахара, поэтому он лишь сильнее давит носком ботинка на трахею. — Я сказал тебе, дерьма кусок! — рывком садится ему на живот, бьёт кулаком в челюсть так, что костяшки начинает жечь. — Ты сдохнешь только, когда я позволю, понял? — сжимает пальцами перебинтованную шею, впивается ногтями, другой рукой доставая нож, приставляя к пульсирующей под пальцами артерии. Дазай прикрыл глаза, покорно поднимая подбородок, давая разрешение на собственное убийство. Но Чуя не двигается, поэтому через минуту Осаму смотрит на него, и тело пробивает холодным потом. — Эй… Ты чего, — без усилий садится, отнимая тонкие пальцы от шеи, смотрит в синие, как небо в июле, с чуть покрасневшими белками глаза, из которых текут слезы. — Зачем ты… Что ты делаешь, Чуя? — совсем тихо, чтобы никто не слышал. — Ненавижу тебя, ненавижу тебя, эгоистичная ты кобелина, — Накахара выронил нож, падая лицом на грудь Дазаю. — Как же я ненавижу тебя… Не смей. Не смей больше делать те мерзкие вещи, описанные в этой книжонке, — царапает его спину даже сквозь рубашку и бинты, совсем неощутимо, лишь водит, по сути, ногтями, не оставляя следов. — Я запрещаю тебе, слышишь? — Чуя вновь кричит, слабо бьёт по плечу. — Хорошо. Только не плачь, — порывисто обнял, зарываясь пальцами в волосы, скидывая мешающую шляпу. — Хорошо… Я ненавижу тебя, Чуя, ты лишаешь меня мечты, — прижался губами к макушке. — Ненавижу. Сука, как же я люблю тебя… Все ещё… Тогда, сейчас, кажется, всегда, мразь конченную, люблю… — Я знаю. Я тоже.