Верни меня к началу

— Помнишь, как все начиналось? — Антон выдыхает в холодный зимний воздух сигаретный дым, поднимает голову, всматриваясь в ночное небо с еле проглядывающимися звездами, и кусает обветрившиеся губы, словно корит себя за произнесенное. Арсений знает, что им нельзя вот так просто сидеть рядом, курить и говорить о жизни. Для этого у него есть Серёга, для этого у Антона — Дима. Арсений каждой клеточкой тела чувствует это напряжение. Потому что они с Шастуном не друзья. Потому что то, что между ними — это что угодно, но только не дружба. Потому что то, что между ними было, есть и, к сожалению обоих, всегда будет, называть дружбой оскорбительно для понятия «дружбы». Хуже в этой ситуации то, что Арсений всё помнит — всё, что давно уже пора забыть: знакомство и зелёные горящие глаза, первые репетиции и едва заметные касания длинных пальцев, прогулки по Питеру, мягкие губы, складывающиеся в самую яркую улыбку, и теплый хрипловатый смех. И, кажется, все, что он помнит за последние пять лет — это Антон.

***

В каком-то из полсотни городов Шастун практически залетает в его номер, оповещая Арсения о том, что его телевизор больше ему не принадлежит, поскольку в номере Антона «что-то с проводами, телевизор не работает, а у меня матч, А-а-арс!». Делать жалостливые глаза не так уж и необходимо, потому что Арс уже включает телевизор, пытаясь отыскать тот самый канал. У него от этого взгляда все кости ломаются, все внутренности болят. Арс готов что угодно сделать, когда этот взгляд на него направлен, а это, если честно, пиздец. Антон постоянно ерзает на диване, не зная, куда деть длиннющие ноги, касается коленом бедра Арсения. А Попов даже не двигается и практически дышать перестает, видя этот приоткрытый от удивления рот, внимательный взгляд зелёных глаз, пальцы, нервно отбивающие известный лишь Антону ритм, слыша недовольные возгласы и наблюдая за каждым движением. Шастун оборачивается и едва заметно улыбается. Нет, никакие они не друзья.

***

Антон — его главный провал. Именно та отметка, от которой отсчитывается начало конца, когда вся жизнь покрывается трещинами и рушится. Ему может только потому и везло всю жизнь, что он Шастуна не встречал. Судьба готовила его к масштабному провалу. Арсений, в принципе, рад, что шоу удалось. Действительно рад. Он теперь популярный на всю страну комик, «тот странный из «Импровизации» на ТНТ», как его привычно окликают на улице; он может позволить себе купить квартиру в центре Питера — городе-мечте-всей-юности, и машину, ведь не зря на права когда-то полгода копил и штудировал все конспекты до шести часов утра; может в любой момент уехать за границу и каждый день дарить цветы любимому человеку. Да только некому. И возить за границу некого, и на машине катать по ночному городу, да и в квартире пустота на практически сто квадратных метров зашкаливает.

***

— Я развелся, — как-то отчужденно говорит Попов, будто стыдится, будто проиграл какую-то неведомую никому войну; да так обреченно, словно смертельный диагноз выносит, вглядываясь в глаза напротив, и взмахивает руками, ища поддержки от белоснежных стен полупустого номера. Антону хочется ответить что-то, но он лишь открывает рот, как рыба, выброшенная на сушу, пытается не задохнуться, но задыхается. — А я в Рим, — бьет наотмашь. — С Ирой. Арсений думает, что если душу можно проверить на рентгене, она у него не просветится, вся в решето; износил её, бродя за Шастуном. — Удачного полета, — он практически улыбается; неискренне и изувечено, но улыбается.

***

Арсений думает, сами же всё проебали; сам же отпустил: не остановил, не сказал, что не справится один, что без Антона всё до одури плохо, а теперь задыхается в этом городе, болеет чаще обычного и каждого жителя ненавидит, потому что они — не он. Арс прекрасно знает, что им наедине оставаться противопоказано. Между ними — стена недосказанности, колючая проволока слов, которые жгутся, стоит их хотя бы полушепотом произнести, тех слов, что они утопили внутри себя, столько всего, о чем даже в стельку пьяным — молчок. И удушающая тишина, которую хочется заполнить криком об этом, — прямое тому доказательство.

***

Арсений не то чтобы пытается кое-кого забыть, просто бросается из крайности в крайность, просто успокаивает себя тем фактом, что ему тридцать четыре, и кризис среднего возраста подкрался незаметно, но поделать с собой ничего не может. Он дня не сидит дома: работает-работает-работает, ходит на разные пробы, участвует в новых в проектах, снимается для журналов, иногда даже позволяет себе роскошь отдохнуть с Серёгой. По нему и не скажешь, что внутри один пепел, что перегорел давно, подуй — исчезнет. Даже Серёга не замечает. А Ермаков замечает; замечает и лихорадочный блеск глаз, и тысячу лишних нервных движений, и всё, что Попов внутри себя хоронит. Ермаков пытается спасти, вытащить его из этого омута под названием «Шастун», вернуть Арсения, который улыбается искренне и шутит настолько нелепо, что от этого пробивает на смех. Арсений ему, конечно, благодарен, но как бы он ни старался влюблено смотреть в голубые глаза напротив в голове всплывают лишь наглые зелёные глазища. И Арсению хочется вырвать свое нелепое глупое сердце, не понимающее, что правильно, а что — Шастун. Попову хочется попросить человека, которого он по иронии судьбы называл ангелом, добить уже его сердце, раздробив в мелкую крошку, и вымести его из груди, вытряхнуть из головы, забыть. Но Ермаков аккуратно собирает эти осколки ежедневно, улыбаясь настолько нежно, что Попов не может осмелиться сказать ему, что, выдыхая по утрам ласковое «Антон», представляет совершенно не Ермакова. Арсению стыдно. Ему, блядь, стыдно, что он настолько влюбленный. Стыдно, что скрывать это до сих пор не научился, что эти горящие при взгляде на Шастуна глаза выдают его с потрохами. Влюбился ведь как пацан.

***

Антон ни слова не говорит, лишь наполняет легкие дымом, и молчит-молчит-молчит, — сам всё понимает. Антон, конечно, самый младший из импровизаторов, но даже он знает, что есть слова, которые навсегда остаются на кончике твоего языка, чувства, которые хоронят глубоко в душе, и никому, знаете, никому и никогда о них не говорят. Антон неглупый мальчик. — Нет, давно это было, — наконец откликается Арс, туша сигарету, едва сгоревшую до половины, о бетонный косяк крыльца, — не помню. Шаст бы засмеялся, обязательно бы засмеялся надрывно, во весь голос, так, как умеет только он, но выдает лишь глухое: — Я тоже.