Идеалы

Спустя неделю после вступительного экзамена Танизаки вдруг спросил: — Почему ты избегаешь Куникиду? Спросил тихо, прикрыв рот ладонью — Куникида работал, мешать ему было опасно для жизни. Полный список того, что нельзя делать в рабочее время, висел рядом с доской для записей, вот только все единодушно его игнорировали. Ацуши вспомнил, что «разговоры на посторонние темы» тоже запрещены и пододвинул свой стул ближе к Танизаки. — Я не избегаю его, нет. Просто он… — Ацуши замялся, подбирая точное определение. Правду говорить не хотелось. — Слишком идеальный. Мне стыдно, если я что-то делаю не так в его присутствии. Танизаки ответ, кажется, полностью устроил — он вернулся к отчёту о поиске пропавшей девочки, которую нашли на другом конце города, перепуганную, но, к счастью, живую. В руке девочка сжимала красный воздушный шарик и лепетала, что её позвал за собой клоун из передвижной ярмарки. Бывают же на свете извращенцы… У Ацуши тоже был отчёт. Составленные по всей форме графы выглядели такими же острыми, как складки на брюках Куникиды. Слишком преданный своим идеалам — слова легко тасовались, как карты, менялись местами и превращались в совершенно иные по смыслу, но сути не передавали. В тот день, встретив на берегу Дазая и Куникиду, Ацуши звериным чутьём понял, рядом с кем будет безопаснее. У Дазая хватало тараканов голове и заскоков, он не был добрым, внимательным и человечным, но в нём ощущалась глубокая трещина, из которой веяло стужей. Тигры — те же кошки, а кошки любят укладываться на больное место, заглушая боль своим мурлыканьем. Куникида был единым монолитом, скалой без малейшей зазубринки и неровности. Глядя на его идеально прямую спину, чисто убранный стол и ровный почерк, Ацуши сперва не понимал, в чём кроется подвох. Пока не услышал бесстрастное: — Для меня люди делятся на две категории: полезные и бесполезные. Дазай может сколько угодно подбирать сироток на улицах, но если тигр будет доставлять неприятности, его придётся убрать. Куникида говорил с Ёсано — та курила на входе в агентство, — и Ацуши прекрасно слышал и её тяжёлый вздох, и презрительное цыканье Куникиды. — Тебе совсем не жаль мальчика? — Жалость — нерациональна. Я никого и никогда не жалею. Поступать в соответствии с правилами и логикой — вот всё, чего я хочу от окружающих. Но они постоянно портят планы, срывают графики и ведут себя не так, как нужно. Куникида говорил, как компьютер — механически, идеально даже на слух. Некоторые люди и думают-то с ошибками, а в речах Куникиды никто не нашёл бы и крохотного изъяна. После паузы (на выдохе) он добавил, пропустив в голос щепотку тепла: — Знаю, ты считаешь меня чудовищем. Но подумай сама, разве оптимизированный и приведённый в идеальный порядок мир — не лучшее, чего можно добиться в жизни? Ёсано ответила не сразу. Докурила сигарету до фильтра, растоптала окурок носком туфли и медленно выдохнула колечко дыма. Ацуши выглянул из-за угла, где прятался, и успел заметить круги под её глазами и бледную решимость на лице Куникиды. В тот момент он был похож на призрака. — Лучше бы ты нашёл себе девушку. Глаза за очками были холодными, колючими. Ацуши не нравилось встречаться взглядом с Куникидой: живой рентген, вот чем он был, ходячий свод законов и правил. — Не рационально, — обрубил Куникида. Поправил очки указательным пальцем. — У меня нет времени на это. Лучше вернуться к работе. Чего и тебе советую. Он прошёл мимо — острый и вытянутый, как нога циркуля, — а за ним летел невидимый список дел на день, на завтра, на год, навсегда, полностью расписанная жизнь до последней буквы и запятой. Ацуши не сомневался, что собственную смерть Куникида распланировал по минутам. Не позже, чем закончится рабочий день, а все ошибки будут устранены. Человек — не ошибка. Его нельзя вычеркнуть, как неправильно написанное слово. Но Куникида расставался с привязанностями и чувствами так легко и безболезненно, что последние сомнения таяли в воздухе сигаретным дымом. Директор Фукузава, погибший в войне с мафией год назад, явно не хотел оптимизации мира. Но Куникида уже назначил дату, когда она должна произойти.