Роза Чероки

Спок неподвижно сидел на расстеленном под деревом пледе и наблюдал, как медленно уходит за горизонт величественный золотой диск солнца. Спок прекрасно знал, что Солнце — это звезда, и по форме она напоминает шар, но его человеческой части нравилось применять поэтические сравнения земных языков. Его острое обоняние улавливало запах жареного мяса и специй, а слух дорисовывал картину — Леонард в рубашке с закатанными рукавами, смеясь, поджаривает курицу на барбекю, громко рассказывая об очередном интересном и смешном эпизоде из долгой пятилетней миссии. Джоанны не было слышно — так она притихла, слушая отца. Когда-то так же внимательно и восторженно маленький Спок слушал земные сказки мамы. Сердце в ответ на эту мысль привычно сжалось в боку, и Спок накрыл его ладонью, пытаясь успокоить душевную боль прикосновением и усилием воли… Сзади зашелестела трава от шагов двух людей, и Леонард громко сказал: — Двигайся, остроухий, надо же и семье где-то усесться. Спок, не оборачиваясь, сдвинулся на край покрывала. Подошедшая раньше отца Джоанна села рядом с ним, чтобы оказаться посередине, и аккуратно поставила перед собой бутылку вина, а Леонард, опустившись на колени, размесил тут же тарелки с курицей и поджаренными овощами для Спока. — Налетай, — коротко распорядился Леонард, и Джоанна подхватила с тарелки самое поджаренное крылышко курицы. Спок коротко улыбнулся, заметив, как Леонард наигранно фыркнул, изображая обиду, и взялся за бутылку. — Пап, а ты бокалы взял? — спросила Джоанна строго. Леонард пожал плечами: — Я вообще собирался эту бутылку в одиночку выпить. Вы претендуете, мэм? Джоанна раздражённо вздохнула, вскочила, взмахнув подолом усеянного цветочными узорами платья и побежала в дом. Спок проводил её взглядом и вновь посмотрел на закат, когда вдруг перед ним появилась откупоренная бутылка. — Попробуй, пока она не видит, — Леонард чуть смущённо улыбался, — не хочу выслушать от нашего юного биолога лекцию об абсолютной невосприимчивости вулканцами алкоголя. Спок не спорил — Леонард никогда и ничего не делал просто так, даже если действовал в порыве чувств — взял бутылку из его рук и осторожно понюхал. Вино слегка сладко пахло земными фруктами. — Это с местного винного завода «Хабершам», — сказал Леонард, — ему уже больше двух веков. Бутылка была прозрачной, и Спок мог в полной мере рассмотреть красивый рубиновый цвет вина — обрамлённое в стекло, оно походило на драгоценный камень. На этикетке значилось: «Роза Чероки». Леонард оглянулся на дом, высматривая Джоанну, и Спок сделал небольшой глоток, не спеша, впрочем, проглатывать; густой фруктовый вкус, отдающий алкогольной крепостью, пришёлся ему по душе. Спок зажмурился, запоминая его, и медленно сглотнул, смакуя вино и ощущение внимательного взгляда залюбовавшегося им Леонарда… — Ну пап! Леонард выругался и забрал у него бутылку. Джоанна громко и возмущённо вздохнула, готовая разразиться лекцией в духе своего отца; Спок знал, что это надолго, но хотел удовлетворить свой интерес до конца: — Роза Чероки — это вид цветов, который добавляют в этот напиток? Джоанна выдохнула и села рядом. Скосив на неё взгляд, Спок убедился, что наследственность уступила место затаённому изумлению. — Нет, конечно же, — Леонард рассмеялся и потянулся к небольшому белому цветку, росшему рядом с покрывалом, сорвал его и протянул Споку, — это не компонент вина, просто оно названо в честь красивой легенды о розе Чероки. Спок подставил ладонь, и цветок упал ему в руку, хрупкий и нежный. Его прохладные лепестки были бархатисто-гладкими, а аромат отдавал свежестью утра. — Расскажи, пап, — попросила Джоанна, не торопясь взять следующий кусочек курицы, из чего Спок сделал вывод, что эту историю она знает и любит. — Хорошо, — Леонард вздохнул и начал говорить: — Давным-давно, полтысячелетия назад, в Джорджии жило племя индейцев, называвших себя Чероки. Белые люди — наши с Джо предки — велели им переселяться на новые места, и определили резервацией для них Оклахому. Индейцы не хотели уходить с родных мест, но разве поспоришь с силой? И им пришлось двинуться в путь. Им не дали толком собраться, поэтому длинная дорога обернулась тяжёлым испытанием. Без тёплой одежды и одеял, замерзающие, голодающие, теряющие силы с каждым шагом, племя продолжало путь. Дети и женщины плакали, мужчины были мрачны от гнева и боли. Многие умирали… Спок согнул пальцы, зажимая розу Чероки в ладони, и посмотрел на Леонарда. Тот глядел вдаль, на угасающие красно-оранжевые всполохи у горизонта, и рассказывал, нахмурившись, будто от боли: — Сердца индейцев племени Чероки были разбиты, надежды таяли, и горе затмевало их умы, не позволяя думать о чём-то хорошем. И тогда их старейшины начали молиться о том, чтобы природа дала им знак, что их народ должен идти дальше. А на следующее утро они снова увидели дорогу, которую уже прошли и которую пройти ещё предстояло. Вот только теперь она была усыпана красивыми цветками роз. Лепестки их были белыми, как слёзы, что проливали Чероки о потерянном доме, а центр — жёлтым, как золото, из-за которого им пришлось покинуть родные края, потому что жадные белые не хотели делиться. На каждом стебле было по семь листов — как семь кланов племени Чероки. И выросли они за одну ночь, а особенно много цветов было там, где племя ночевало, плача под покровом темноты о том, что оставили позади. Мысли Спока невольно обратились к Новому Вулкану — на нём тоже обнаружился похожий вид цветов, который безутешные вулканцы в память о доме назвали Лучом надежды, как когда-то звались совсем другие, колючие и гордые цветы на их родной планете. Не такие уж они с людьми и разные, подумалось Споку, а Леонард, меж тем, продолжал: — Старейшины сказали, что роз выросло ровно столько, сколько слёз пролило их племя во время пути. Их слова вселили в народ новые силы. Маленькое чудо — роза за каждую слезу — придало людям мужества на пути к Оклахоме. Они не стали страдать меньше, розы не грели их тела, но грели души — и Чероки верили, что их лучшие дни ещё впереди. Так позже и случилось, а дорога, которой они шли, теперь зовётся «дорога слёз», и вдоль неё до сих пор растут эти розы, напоминая о минувших днях и даря надежду на будущее. Спок нахмурился и стиснул зубы — эмоции, которые, будучи в отношениях с Леонардом, он совсем перестал сдерживать, сейчас захлестнули его, застилая глаза совершенно человеческими слезами. — Пап, — раздался встревоженный голос Джоанны, и Леонард тут же оказался совсем близко, заключая Спока в такие необходимые ему объятия. Рана, нанесённая смертью матери, всё ещё болела, и горе от потери Вулкана после стольких лет продолжало отравлять ему душу. — Не держи в себе, — прошептал Леонард, наклоняясь и целуя Спока в лоб, — тут все свои. И Спок позволил слезам течь по щекам, содрогаясь в беззвучном рыдании. Руки Леонарда грели его, и там, где они касались его кожи, через телепатическую связь шла безграничная любовь, такая же, как у индейцев из легенды — может, даже больше. Джоанна прижалась к нему со спины, касаясь руки и обнимая. От её спутанных, но наполненных трогательной нежностью дочери к отцу мыслей Спок почувствовал себя будто в океане заботы и ласки. Это тоже разрывало его сердце, но по-хорошему, усмиряя боль, и слёзы из горьких постепенно превратились в благодарные. — Всё хорошо, папа Спок, — по-взрослому спокойно сказала шестнадцатилетняя Джоанна, напомнив ему его самого перед прослушиванием в Академии Наук Вулкана. Когда-то он так же успокаивал мать. Леонард, шевельнувшись, чтобы устроиться удобнее, нечаянно толкнул бедром бутылку, чертыхнулся и тут же поднял её, но немного вина пролилось, распространяя в вечернем воздухе чарующий фруктовый запах, так не похожий на тонкий аромат роз Чероки. Спок уткнулся в грудь Леонарда и беззвучно поблагодарил вселенную за то, что, несмотря на потери, в конце собственной дороги слёз он сумел найти счастье в земном человеке. Леонард не был цветком, но отлично умел дарить надежду. Он был его розой Чероки.