Заметки моей юности

В старой комнате, в уголках моей памяти навсегда останется коричневого цвета пианино. В воспоминаниях моего детства, в той самой поре счастья и радости, где бы я ни был, я всегда помню твои плавные залаченные изгибы, стертые клавиши и их звук. Тот, что только оно, это пианино, могло издать. Кружевная салфетка и цветок фиалки, что стоял неа тебе постоянно. Быстрый переход пальцев, пролёт по клавишам, словно дуновение ветра, звонкий хлопок крышки и эти резкие, неприятные звуки во время ошибок. Но сейчас я далеко от дома. На фронте. Идёт война. И я не знаю, смогу ли вернуться к тебе. Свет лампадки - единственной вещи, что могла греть солдат в землянке, слабо освещал моё лицо. Мы засыпали. В холоде, голоде, но закрыв глаза снова и снова передо мной твой образ. — Васильков! Тебе письмо! - нежданный голос товарища заставил меня резко подняться на месте, чтобы прочитать долгожданную весточку. И пусть эта бумажка прошла тысячи километров, но вдохнув запах плотной бумаги, я чувствовал запах дома. Читать не хотелось, просто прижать бы его к груди и провалиться сквозь землю, проклиная войну и все, что с ней связано. Однако, открыв конверт, я ещё раз прошёлся пальцами по кромке и смахнул непрошеную слезу. Не время. Старшие увидят. Засмеют. На жёлтой бумаге были выведены беглые строчки. Но не рукой моей матери. «Здравствуй, Костя. Пишу тебе с нового места жительства. Деревня сгорела. Тетю Машу не спасли. Дядя Паша» Глаза уставились в стену. Внутри образовался раскол на все составные части. Боль застелила сознание, но слез не было. Только режуще-щемящее чувство в груди, что разрывала сознание. Хотелось плюнуть, убежать, никогда не видеть этих людей. Но я стоял посреди землянки, где ютились 30 солдат и, не зная, что делать смотрел. — Мать? - спросил командир. — Умерла, - срывающимся шепотом ответил я, желая закричать, что есть мочи, не помня себя от ярости, обиды и отчаянья. Но я не мог. — Езжай-ка ты пока домой, парень, - сказал он, по-отечески потрепав за плечо. Я коротко кивнул, с каким-то остервенением взглянул на записку ещё раз и разорвал её в клочья. Мне не хотелось верить, но я все осознал. На следующее утро, взяв пару корочек хлеба, я отправился в путь. Мне хотелось в последний раз взглянуть на дом, погулять по ближайшему лесу, найти хоть что-то, что превратилось бы в маленькое воспоминание. Я думал об улыбке моей милой мамы каждую секунду. Мне дали всего три дня и я хотел провести их один. Или, разве что, в компании разрушающих мыслей и старой подруги печали. Путь занял сутки с небольшим и вот знакомые очертания берёз уже близко. Но на пути я не встречаю ни бабушку Нюру, что постоянно ходила по утрам за водой и мне вечно приходилось ей помогать. Ни сорванца Ромку, что обламывал палки деревьям и рвал цветы. Ни старого пьянчужку дядю Олежку, который ошивался у окон тети Кати, что всегда выгоняла его, когда тот напьётся. Ни мамы с нежной улыбкой на устах и озорным блеском в зелёных, как луговая трава близ нашей деревни, глазах. В моей памяти она навечно молода. Я надеялся увидеть дом. Но на месте добротной деревянной избы остались только обугленные рамы окон, да пару не успевших догореть стен. Видимо, дождь пошёл. Старая икона Божьей матери практически валялась на земле. Её края были обуглены, но сам лик не пострадал. Глаза искали что-то знакомое, но слезы застелили их и смотреть было невозможно. Я вцепился взглядом в обугленное пианино, что стояло на месте бывшей комнаты. Я подошёл ближе. Слезы падали на почерневшие от пламени клавиши. Я думал о том, сколько раз их касались пальцы моей матери. В бессилии я опустился на пол, укладывая голову на полуразвалившийся ящик, который стоял рядом. Так, в оцепенении и слезах, что не прекращали падать из глаз, я смотрел на постепенно уходящее вдаль солнце. Последние лучи прошлись по обугленными клавишам и скрылись, пронзив болью глаза. Я посмотрел на них. Какой звук они сейчас способны издать? Я никогда не узнаю. Да, я больше никогда не буду играть на пианино. В усталости я поднялся, вырывая одну из клавиш и со злостью запуская её в глубь леса. Я кричал что-то, но уже не помню, что именно. В старой комнате, в уголках моей памяти навсегда останется коричневого цвета пианино и легкая мамина улыбка.