Вергилий

Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу.

В мире, где первая мысль твоего соулмейта о тебе навеки оставалась на твоей коже, половина пар во время знакомства насмерть ссорилась именно по этой причине. В отличие от фантастических вселенных любовных романов, где родственную душу находили по одинаковым татуировкам или цвету глаз, реальность подкинула людям живым массу проблем. Мысли контролировать трудно. Зачастую мы не фиксируем разумом, что именно подумали о вон той девушке у киоска или про парня, который случайно потоптался по ногам в метро. Обидные, глупые, смешные и нелепые фразы расцветали на коже постыдными свидетельствами чужой — или собственной — несдержанности. Тем не менее, Фукузава вопреки всему надеялся, что его-то подобные неприятности не затронут. Он много лет провёл, обретая душевный покой и привыкая мыслить о людях только хорошее. Ну, или по крайней мере не настолько обидное, как могло бы быть. В идеале, его родственная душа при первой встрече нашла бы в себе благородство ответить ему тем же, и Фукузаве не пришлось бы, к примеру, ходить по улицам с надписью «Идиот!» во весь лоб (ему встречались и настолько невезучие люди). Идеалы потому и были идеалами, что их никак нельзя было достичь. Фукузава справил свой третий юбилей, обзавёлся титулом «опекуна» для малолетнего гения и так и не встретил своего соулмейта. Не то чтобы его это сильно расстраивало — жизнь наёмника не предполагала романтических отношений. Иногда он также благодарил судьбу за то, что родственной душой его не оказался Рампо. Учитывая сверхразум мальчика и привычку мыслить длинными предложениями, Фукузава совершенно не хотел знать, что именно тот подумал о нём, когда встретил впервые. Делать же смыслом жизни поиск того самого человека казалось совсем уж немыслимой глупостью. Людей в мире полно, не факт, что он и его будущая вторая половинка вообще находятся в одном полушарии. Для очистки совести он спросил у Рампо, какова вероятность встречи, и незамутнённый детский ум сходу выдал столь микроскопическое число, что мечты об идеалах Фукузава без колебаний закинул в дальний угол. Проблем хватало и без них. Проблема первая — он заблудился в хитросплетении улиц незнакомого района и вышел к бару кабуки, а не к подпольной клинике. Проблема вторая — клиника нашлась, и оттуда с неадекватным видом вывалился человек, явно напичканный чем-то очень далёким от обезболивающего и витамина «В». Чего ты хотел от подобного места, одёрнул себя Фукузава и зашёл в помещение, где пахло спиртовой отдушкой и кофе по-ирландски в равной пропорции. И тут он увидел проблему номер три. Проблему номер три звали Мори Огай, был он тем самым врачом, которого Фукузава явно не в здравом уме пообещал защищать, а выглядел так, словно по венам его вместо крови текли энергетики. Фукузаву заболтали и отослали таскать ящики с лекарствами, как будто наняли грузчика, а не телохранителя. От занозистого дерева чесались ладони, предплечья и почему-то правая нога, а желание уйти и больше никогда не возвращаться росло в геометрической прогрессии. В том, что Мори действительно нуждался в защите, Фукузава убедился этим же вечером: после драки кулаками, конечно, не машут, но он не мог оставить взбудораженного психа в одиночестве на откуп его совести и инстинкту самосохранения. С этого инстинкта сталось бы толкнуть хозяина искать недобитков, которых Фукузава каким-то чудом мог упустить — больно шустрые бандиты попались… — Я приду завтра, — пригрозил он, сурово сдвинул брови и аккуратно вытащил из дрожащих пальцев скальпель. Уже пятый. — Вы не оставляете мне выбора! — плаксиво воскликнул Мори, но шестой скальпель послушно кинул на медный поднос и потянулся за аптечкой. — Ладно, ради вас я согласен отложить вендетту до следующего раза. Долгожданный путь домой омрачался лишь одной мыслью: пусть этот сумасшедший день наконец закончился, но впереди ждёт новый, и ещё, и снова, и опять, пока Мори не закроет клинику или самого Фукузаву не вынесут из неё вперёд ногами. Даже душ, барабанящий горячими струями по спине и загривку, не помог смыть липкое ощущение попадания во временную петлю. Фукузава мрачно смотрел в стену, опершись на неё ладонями, когда краем глаза заметил полоску засохшей крови на бедре, чуть выше колена. Потёр её большим пальцем, успел удивиться тому, что не отмывается, сморгнул с ресниц тяжёлые капли, мешающие всмотреться… И сел там же, где стоял. Обман зрения, взмолился Фукузава. Галлюцинации. Что угодно, только не это. Мироздание ожидаемо осталось глухо к его просьбам. Стараясь не опускать взгляд, Фукузава повернул кран, вытер полотенцем голову, ополоснул лицо холодной водой из-под раковины — будто эти привычные действия могли отменить злую шутку, которую вселенная с ним сыграла — и лишь затем недоверчиво уставился на надпись. Расположена она была неудобно, приходилось поворачивать голову, чтобы нормально прочитать. Поэтому, вероятно, Фукузава не сразу уловил смысл, залюбовавшись ровными иероглифами. Зато когда всё же осознал, что там было написано, то резко захотел дать одному конкретному человеку по мерзкой ухмылочке. Вместо этого он оделся и пошёл в библиотеку.

***

Для Мори утро началось с закрытого перелома со смещением. Занятный случай, думал он, разглядывая покрасневшими от бессонной ночи глазами рентгеновский снимок. Жаль, что обладатель сломанной руки уже умер, но когда это мешало познанию? Он отхлебнул ещё кофе, подпёр щёку рукой и рассеянно почесал левое запястье. — Ты даже не побрился! — бурчала Элиза, утро которой было и утром Мори, а значит, она в полной красе наблюдала и синяки под глазами, и лёгкую щетину, и шатание по клинике с ломанием её любимых карандашей. — Что на тебя нашло, Ринтаро? — Может, я влюбился? Элиза выразительно закатила глаза. — Как можно не любить эту славную раздробленную лучевую кость! — с придыханием воскликнул Мори и перевесил снимки в новом порядке. За этим делом его и застал Фукузава, двигавшийся как всегда бесшумно, но почему-то странно, как пьяный. На его лице читалась решимость, какая появляется у двоечников, во что бы то ни стало решивших сдать ненавистный предмет строгому преподавателю. Мори с любопытством опрокинул в себя остатки кофе. — Бит­вы и мужа пою, кто в Ита­лию пер­вым из Трои, — начал торжественно Фукузава. Мори подавился кофе. Тот продолжил не менее торжественно. — Роком ведо­мый бег­лец — к бере­гам при­плыл Лави­ний­ским. Дол­го его по морям и дале­ким зем­лям бро­са­ла воля богов, зло­па­мят­ный гнев жесто­кой Юно­ны. Мори захотелось проверить температуру у себя, у Фукузавы и у Элизы — на всякий случай, потому что он никогда бы не отказался проверить что-нибудь у милой-милой Элизы. Но воспоминание, промелькнувшее яркой вспышкой, заставило его с облегчением выдохнуть и едва не расхохотаться. — Дол­го и вой­ны он вёл, — до того, как, город постро­ив, — Фукузава тем временем не собирался останавливаться, — в Лаций богов пере­нёс, где воз­ник­ло пле­мя лати­нян, горо­да Аль­бы отцы и сте­ны высо­ко­го Рима. — Вам бы не хотелось выбрать момент поэпичнее? Сбитый с волны Фукузава поперхнулся и с обидой посмотрел на Мори. — Мне надо было декламировать стихи в разгар боя?! Мори задумался. — Вроде того. Как эффект неожиданности почти всегда работает, между прочим. И без паузы веско закончил: — Mu­sa, mi­hi cau­sas me­mo­ra, quo nu­mi­ne lae­so, quid­ve do­lens re­gi­na deum tot vol­ve­re ca­sus. — Латынь я бы за ночь не выучил, — мрачно сказал Фукузава и потряс ближайший стаканчик, в котором мог остаться кофе. Ему нужно было запить поражение чем-нибудь крепким. — Так что не понимаю, что тебе не нравится… теперь. Вид у Мори сделался хитрый-хитрый, как у демонических лисов из древних легенд. Он медленно раскрутился на кресле, оттолкнулся ногами пару раз и подъехал к Фукузаве вплотную. Рукав белого халата открыл кипенно-белую рубашку, а под ней показалась бледная кожа с витиеватыми иероглифами. — «За что мне всё это», — с выражением прочитал Мори и невинно улыбнулся. — А у вас, полагаю… Фукузава потянулся к полам кимоно, но в последний момент отдёрнул руку. Кашлянул. — «Вот, этот-то сгусток мышц наверняка и Вергилия не читал», — процитировал он по памяти и нахмурился. Мори поднял примирительно ладони и поспешил исправить ситуацию: — Ладно-ладно, признаю, я ошибался относительно вас. Почитаете мне ещё стихов потом? — Не могу сказать того же про тебя, — мстительно отозвался Фукузава и пнул кресло обратно к столешнице с чудесными переломами. — И во время сражения делать я этого не собираюсь. Мори тяжело вздохнул, но расстроился не сильно. В конце концов, у него осталось ещё много времени, чтобы заставить Фукузаву передумать.