Победитель и побеждённый

Потолок кружился перед глазами. Затылок ломило, сознание возвращалось медленно; пелена забытья не желала отпускать молодого рыцаря. Где он? Что с ним? Ах, да, ранение на турнире… его выхаживает прекрасная иудейка, он помнит… сейчас она войдёт — и пусть она всего лишь неверная, пусть его сердце отдано другой, всё же он будет рад снова увидеть её милое лицо и ласковые тёмные глаза, которые, казалось, могли бы принадлежать самой Богоматери… Уилфред Айвенго поспешно укорил себя за мысли, граничащие с богохульством (ибо как можно сравнивать Пресвятую Деву с девушкой, принадлежащей к народу, что отвергает Её Святость и божественность Её Сына?), и вновь напомнил себе о том, что его сердце несвободно. Несвободно. Его сердце несвободно… отдано Ровене… Головокружение не прекращалось, лившийся в распахнутое окно яркий солнечный свет резал глаза, и рыцарь с тихим стоном зажмурился. Ровена. Что он слышал… Ровена согласилась стать женой Ательстана Конингсбургского? Но может ли это быть правдой — возможно, лишь клевета… или, возможно, отец Уилфреда её принудил? Ровена… он избрал её тогда королевой турнира… и когда его заставили снять шлем, и она увидела его лицо, то за миг до того, как лишиться чувств, он взглянул ей в глаза — глаза, в которых радость мешалась со страхом… Так женщины смотрят, увидев того, кому обещали хранить верность — и не сохранили. Радуясь, что бывший возлюбленный жив (ибо может ли добрая христианка не радоваться этому?), и в то же время страшась, что он напомнит ей о данных когда-то клятвах любви — для неё уже утративших всякую ценность. Что ж — он проявит благородство и не станет ни о чём напоминать Ровене. В конце концов, нельзя сказать, чтобы он сам страдал от любви к ней — та любовь, в которой они клялись друг другу перед его отбытием в поход, на деле была лишь полудетской привязанностью. В Святой земле он думал о Ровене как о своей Прекрасной Даме — но почти не вспоминал тот единственный поцелуй, которым они успели обменяться, и с течением месяцев всё меньше мечтал о том, чтобы вновь заключить её в объятия. Виной ли тому обагрённые кровью пески сражений — или же песок времени, убежавший сквозь пальцы, времени, что расставило всё на свои места? Мудрено ли, что в итоге Ровена прониклась чувствами к тому, кто был несравнимо ближе к ней, нежели тот, кого она, как ей когда-то казалось, любила? Говорят, Ательстан защищал её в замке Фон де Бёфа… Но где же прекрасная иудейская врачевательница, почему она никак не навестит своего пациента? Уилфред застонал чуть громче, пытаясь приподняться на подушках, — и память окончательно вернулась к нему, окатив леденящим ужасом. Ревекка, девушка-еврейка, спасшая ему жизнь, была похищена рыцарем Храма, Брианом де Буагильбером, о чьём непомерном сладострастии ходили легенды ещё в Святой земле, — а затем магистр ордена Храма обвинил её в ведьмовстве. Он, Уилфред Айвенго, сражался с Буагильбером, намереваясь отстоять её доброе имя; но его рана затянулась совсем недавно, он был ещё слишком слаб… …Он проиграл. Храмовник забавлялся с ним во время того боя, как кот с мышью — мышью, которой, как он точно знает, не спастись. Он мог бы нанести Уилфреду смертельный удар несколько раз — но всё не наносил… …а в итоге — просто оглушил, сбив шлем и плашмя ударив мечом по голове. Теперь он точно помнит — после этого удара у него и померкло перед глазами. Уилфред коснулся головы, нащупал повязку — но не она его сейчас заботила. Он понимал, что его проигрыш неизбежно должен был стать причиной смерти той, которой он был обязан жизнью. И смерти страшной — поскольку как ведьму Ревекку должны были сжечь живьём. — Очнулся? Рыцарь вздрогнул. За своими полными горечи и отчаяния мыслями он даже не расслышал скрипа двери — а теперь на пороге (лёгок на помине, словно сам дьявол) стоял Бриан де Буагильбер собственной персоной, и на его губах играла самодовольная и чуть снисходительная улыбка. — Радуешься, — выдохнул Уилфред, с ненавистью глядя на храмовника и жалея лишь о том, что едва ли сумеет сейчас удержать меч. — Радуешься, что победил… что стал причиной гибели невинной девушки, которую твоя же похоть привела на костёр… — Остынь, — беззлобно бросил Бриан, плотно закрывая дверь и подходя к кровати. — Не возьмусь утверждать, будто не стал причиной смерти ни одной женщины — в Палестине всякое случалось… однако же помянутая тобой иудейка, полагаю, жива и здравствует. Пока все наблюдали за моей победой и твоим поражением, — снова самодовольная ухмылка, — какие-то лесные головорезы перерезали её верёвки метко пущенной стрелой, отбили девушку у стражи и увели. Что же до похоти… уж не знаю, какие мысли вызовет прелестная еврейка у означенных разбойников, но неужто ты и впрямь полагаешь, что я стал бы долгое время держать в плену женщину, к которой пылаю страстью, но при этом не тронул бы её и пальцем? Уилфред шумно вздохнул. Мысли теснились в голове, вращались в безумном круговороте — и всё же он чувствовал, что Буагильбер не врёт. — Лесные стрелки, — он решил попытаться разобраться во всём постепенно — настолько, насколько ему позволит головокружение. — Они не могли просто так проникнуть на территорию судилища… не смогли бы, если бы им кто-то не помог… кто-то, кто знает всё изнутри… — Возможно, и помог, — невозмутимо согласился Бриан, присаживаясь на край его кровати, — и Уилфред подавил в себе невольное побуждение отодвинуться, хоть и не думал, что у храмовника хватит низости причинить вред беспомощному противнику. — Ты же знаешь, я не хотел её смерти. — Ты, — пробормотал Уилфред, не веря тому, что начинал понимать. — Ты помог ей сбежать… — Почему бы и нет? — Но тогда почему не отпустил раньше? Зачем вообще держал пленницей — если, как утверждаешь, не испытывал к ней страсти? Бриан нахмурился. Часть самодовольства, которое он излучал до этого, определённо улетучилась. — Я бы отпустил её после обвинения в ведовстве, — пробормотал храмовник. — Я не знал, что до этого дойдёт… не ожидал приезда Луки де Бомануара… Но потом я уже не мог этого сделать до дня нашего с тобой поединка. А до этого — что ж, она была приманкой, которой я надеялся завлечь тебя. Едва ли ты мог влюбиться в неверную — но не бросил бы в беде женщину, которая выхаживала тебя от раны. — Зачем? — тихо спросил Уилфред, неотрывно глядя в тёмные глаза Бриана — такие же тёмные, как у иудейки Ревекки, но не излучающие ласковую заботу, а пылающие неким тайным душевным огнём, от которого голова молодого рыцаря начинала кружиться ещё сильнее. — Неужто ты настолько меня ненавидишь, храмовник? Только лишь за то, что я дважды вышел победителем на турнирах — в Святой земле и здесь, в Англии? Ужели это повод для мести? — Дурак, — резко бросил Буагильбер. — Если бы ненавидел — ты бы сейчас был мёртв. Думаю, ты не станешь возражать против того, что во время священного поединка был настолько слаб, что с тобой справился бы и мальчишка, вчера взявший в руки меч. — Да, ты мог меня убить, — согласился Уилфред; отрицать собственную слабость, пусть и постыдную, было неуместно. — Но не убил… и при этом — настолько хотел, чтобы я попал к тебе в руки, что даже использовал бедную девушку с целью меня завлечь… Так для чего всё это было, Бриан де Буагильбер, рыцарь Храма? Теперь я в твоих руках… всё ещё слишком слаб, чтобы оказать сопротивление… так может, скажешь наконец, что намерен со мной делать? Бриан наклонился к нему. Огонь в его глазах, казалось, вспыхнул ярче — а Уилфреду оставалось только вжаться в подушки. — Воспользоваться правом победителя?.. — храмовник усмехнулся и тут же примирительно добавил: — Успокойся. Я не намерен делать с тобой ничего, что бы ты сам не позволил с собой сделать. Несмотря на все те слухи, что так любят обо мне распускать, сопротивление и неприязнь никогда не способствовали распалению моей страсти. — Распалению твоей… — Уилфред задохнулся, начиная понимать, — и тут же почувствовал, как прилила к щекам краска гнева и смущения. — Так ты… Недаром, стало быть, о вас, храмовниках, ходят слухи как о содомитах!.. И ты… ты полагаешь, что я соглашусь… — Что до слухов — не стоит судить обо всей братии по отдельным её представителям, — невозмутимо заметил Бриан; казалось, он откровенно наслаждается смущением собеседника. — Если тебе угодно — да, согласно тайным, неразглашаемым общественности предписаниям нашего ордена содомия не считается смертным грехом. Но при этом и не превозносится, и никого из рыцарей Храма к ней не принуждают; и я бы не взялся говорить, что этой страсти подвержены столь уж многие из нас… — Ни за что не поверю, что ты с такой лёгкостью выбалтываешь мне тайны своего ордена, — пробормотал Уилфред, и Буагильбер усмехнулся. — Полагаю, у тебя достанет благородства не повторить их во всеуслышание. Если же нет — что ж, как ты сам сказал, слухи ходили и прежде… однако продолжают оставаться лишь слухами. Вздумай ты предать мои слова гласности — мало кто поверит, что я и впрямь сказал их тебе; а из тех, что поверят, немногие сочтут, что я сказал правду. — И всё равно, — наверно, стоило отодвинуться подальше от сладострастного храмовника, но Уилфред боялся вызвать новый приступ головокружения. — Как у тебя хватило наглости счесть, что я… Бриан наклонился к нему, и дыхание перехватило. — Хочешь сказать, что сам ты совершенно чужд мужеложества, Уилфред Айвенго? О тебе ведь тоже ходили слухи… о тебе и короле Ричарде… — Королям не отказывают, — тихо ответил Уилфред. Щёки пылали всё сильнее. Лицо Буагильбера дёрнулось, словно от короткого, но острого приступа боли. Он что — ревнует?.. — Не отказывают, верно… и всё же я ни за что не поверю, что наш достославный король нагибал того, кому близость с ним не приносила удовольствия, — сказал храмовник и, словно прося прощения за грубоватые слова, коснулся жёсткой ладонью щеки Айвенго. Уилфред выдохнул. Надо было вскочить с кровати… вновь вызвать Бриана на поединок… бросить ему в лицо — да как, дескать, столь жестокого распутника вообще носит земля… Жестокого распутника. Бриан не только не тронул девушку, которую держал в плену, заманивая ею Уилфреда; он, рискуя своим положением в Храме, помог ей сбежать… так ли уж он жесток?.. Что же до распутства… Пусть первым бросит камень тот, кто безгрешен. Уилфред Айвенго знал, что не безгрешен, — Бриан сказал про него и короля чистую правду… …и хотя он был уверен, что влечение к мужчинам больше никогда не посетит его после того, как постепенно сошли на нет любовные отношения с Ричардом Львиное Сердце (оставив по себе лишь вассальную преданность и привязанность короля к одному из своих вернейших рыцарей), — сейчас, да простит его Бог, он вновь испытывал это влечение. К Бриану де Буагильберу… кто бы мог подумать… — Я должен просить у тебя прощения, — проговорил Уилфред, и рука Бриана замерла у него на щеке, касаясь большим пальцем угла рта. — За Ревекку… Я думал о тебе хуже, чем ты есть, Бриан де Буагильбер. Бриан повёл плечом и убрал руку. Уилфред с трудом подавил внезапное желание удержать его за запястье. — Забудем это. Думаю, сейчас прекрасная еврейка в полной безопасности… чему я, признаюсь, рад. Мне хватает других грехов; не хотел бы тяготиться ещё и из-за неё. — И… — Уилфред провёл языком по пересохшим губам, нащупал лежавшую на постели руку Бриана и, насколько мог сильно, сжал её своей, — что ты хотел — воспользоваться правом победителя?.. Бриан усмехнулся — хотя Уилфред мог бы поклясться, что на краткий миг в его тёмных глазах вспыхнули недоверие, радость… и опаляющая страсть. — Завтра, — хрипловато пообещал храмовник, наклонившись к Уилфреду так близко, что их дыхание смешалось. — Когда у тебя перестанет кружиться голова. И если… если побеждённый не попытается сбежать. — Кажется, я ещё ни разу от тебя не бегал, — Уилфред поймал себя на том, что тоже улыбается. Он поднял руку, коснулся затылка Бриана — волосы скользкие, и лавандой пахнет, значит, точно смазывает маслом, чтобы более гладко лежали… Этого поощрения оказалось достаточно — Бриан склонился ещё чуть ниже и прижался губами к его губам. Уилфред приоткрыл губы, отвечая на поцелуй, — и, чувствуя прокатившуюся по телу волну жара, подумал, что дождаться завтрашнего дня будет не так уж легко.