право на сантименты

      Несмотря на то, что ноябрь только близится к своему завершению, Вена уже утопает в белоснежных сугробах. Холодный, пронизывающий ветер скулит, скребется, бьется в скрипучие ставни раненой птицей и кружит снежинки в непроглядной, яростной метели. Но в небольшой комнате пылает камин, и его жар разносится теплыми волнами, касается лица и сжатых в тонкую, упрямую полосу губ. Светлые пряди, влажные от растаявших снежинок, слегка вьются на концах и пушатся, чем почти раздражают Геллерта, который сейчас выглядит куда моложе своих тридцати.       Он вслушивается в торопливую речь мужчины, расположившегося в кресле напротив, и лениво обводит взглядом помещение, сокрытое в полумраке. Его собеседник что-то говорит про возможность влияния на магический мир через Соединенные Штаты, где поддерживать Статут о секретности оказывается все более тяжким бременем, и если постараться, то через несколько лет кропотливой работы… Геллерту не нравится Америка, а сама мысль о том, чтобы копаться в местной «демократии» почему-то кажется самой крайней чертой. О нет, у него еще слишком много планов на Европу, от которой до Англии — рукой подать. Там, за Океаном, в США, можно только прятаться, а ему этого не хочется. Он будет мрачной тенью скользить по газетным вырезкам, эхом звенеть под свинцовым куполом британских облаков. Он будет в каждой букве, в каждом слове, в каждой сплетне, только бы добраться до одного конкретного, нужного слушателя, спрятавшегося в неприступной крепости старого замка где-то в Шотландии.       — Герр Гриндевальд? — окликает собеседник, и Геллерт кивает, давая понять, что он слышит все, что тот говорит, а после поднимается и медленно прохаживается по комнате до стола: внимание привлекает клетка, покрытая бордовой тканью.       Не спрашивая разрешения, он скидывает ненужную преграду и натыкается на золотой взгляд только-только возродившегося феникса — еще совсем птенца. Губы Гриндевальда кривятся в легкой усмешке, когда он протягивает руку и касается теплых перьев пальцами.       — Феникс.       — Простите? — болтливый австриец пару раз моргает и даже приподнимается из кресла.       — Эта птица — истинная насмешка над смертью, вам так не думается? — Геллерт не оборачивается, но точно знает, что спину сверлит непонимающий взгляд. Он все еще гладит огненные перья холодными пальцами, хватаясь за обрывки давно забытого, щемящего чувства где-то глубоко внутри, которое возрождает в памяти то, что так старательно было похоронено под целой грудой обломков прошлого.       — Сдается мне, я добирался сюда не зря.       ***       …сухая трава щекочет кожу поясницы, так как легкая рубашка беспорядочно задралась, но Геллерт и не думает обращать на это внимания. Он жмурится от ослепительных лучей жаркого, впитавшего в себя сладковатый аромат полевых цветов, солнца и наблюдает за тем, как его лучи путаются в волосах Альбуса, переплетаются с каштаново-рыжими прядями и игриво «мажут» по усыпанному мелкими веснушками носу. Иногда сочная изумрудная листва над головой шумит, потревоженная редкими дуновениями ветра, приносящего хоть какую-то прохладу с реки, и лишь в такие моменты возможно дышать полной грудью. Тишину знойного полудня нарушает только воодушевленный голос Дамблдора, растянувшегося рядом и жующего кончик длинной травинки.       — Феникс? — не то, чтобы Геллерт не расслышал, но зачем-то переспрашивает.       — Именно. Но ты же знаешь, насколько они редки. Найти хотя бы одного — огромная удача.       Светлые брови на мгновение хмурятся, сходясь к переносице, от чего на лбу пролегает морщинка, и Гриндевальд рывком перекатывается на бок, оказываясь практически нос к носу с повернувшемся к нему Альбусом. Он пару долгих минут вглядывается в глаза напротив, а после протягивает руку и отнимает злосчастную травинку.       — Я найду тебе феникса, Ал, обещаю. Сомневаюсь, что это сложнее, чем отыскать Дары. Вот только выберемся отсюда в Европу…

***

      Англия прячется за стеной проливных дождей, захлебывается ими, утопает. Ночью ноябрьские морозы уже сковывают лужи тонкой корочкой льда, будто бы обещая, что вот-вот выпадет первый снег, которого в этом году еще не случалось. Где-то там, за воротами неприступной Школы чародейства и волшебства Хогвартс молодой профессор Трансфигурации за завтраком, как обычно, читает свою газету. «Ежедневный пророк» вновь пестрит заголовками о волнениях в магическом мире Европы, о чьих-то смертях. Очередной министерский чиновник фальшиво улыбается с колдографии и заверяет читателей, что в Британии все под контролем, нет ни единой причины полагать, что Он может скрываться где-то на острове, а все доказательства обратного — не более, чем бред фанатиков.       Альбус лишь качает головой и откладывает газету — вот-вот начнутся занятия, и ему необходимо забрать кое-какие книги, чтобы поведать их тайны пытливым старшекурсникам, поэтому он встает из-за стола и отправляется прямиком в свою комнату. Стоит только двери отвориться, и взгляд Дамблдора тут же падает на поблескивающие в сером утреннем свете крупицы летучего пороха на полу у камина. Профессор не сразу замечает на столе клетку с любопытно косящимся на него фениксом, между прутьями которой зажат сложенный вчетверо лист.       «Рискнул подарить тебе пламя, если свое собственное ты растрачиваешь на бледные искры для других» — написано на нем ровным почерком, который будто бы усмехается в лицо Альбусу своими резкими линиями и практическим полным отсутствием плавных завитков.       Только позже Дамблдор заметит, что у чернильницы на его рабочем столе не хватает одного пера, и это заставит его как-то по-мальчишечьи улыбнуться, скрывая за опущенными веками горечь на дне уже совсем взрослых глаз.

***

      Огонь в камине беспокойно дрожит, выплевывает алые всполохи, лижет извивающимися языками пламени кирпичные стенки. Геллерт всматривается в это буйство невидящим взором, будто бы пытаясь разглядеть что-то за пеленой огня, по ту сторону каминной сети. Его пальцы сжимают пушистое перо, на конце которого еще остались подсохшие следы чернил, а мысли гуляют далеко за пределами этой комнаты, этого времени.       Право на сантименты, думается Гриндевальду, штука весьма сомнительная, но им обладает каждый, кто способен чувствовать. Людям свойственно хвататься за ускользающие воспоминания, бередить застарелые раны и раз за разом спотыкаться об одни и те же подводные камни. Право на сантименты — это то, что делает людей людьми, как ни крути, вот только он его совершенно точно лишен: выменял когда-то давно на возможность гордо и единолично шагать вперед, переступая все мыслимые и немыслимые законы и барьеры.       «Ради общего блага?» — одними губами произносит Гриндевальд, проводя по ним пером, которое тут же летит прямиком в каминное пламя, опаляясь и исчезая в раскаленной бездне. Он еще пару минут смотрит на то, как искры взмывают вверх, шипят и тлеют, и обещает себе, что это был последний раз. Самый последний раз.