Право на прикосновение

      Его сиятельство сидел в гостиной в своем любимом кожаном кресле и завороженно смотрел, как пляшут языки пламени в чугунном камине. Потрескивание поленьев успокаивало. Точнее просто помогало не концентрироваться ни на чем, прогнать из головы любые мысли. Такой своего рода отдых был сейчас графу просто необходим, ибо его порядком утомили составления смет, подсчет расходов и прочее. А одна только мысль о том, что работы ещё непочатый край, ибо в кабинете на столе осталась целая стопка неразобранных бумаг, повергала фон Кролока в легкий ужас.       На дворе был месяц март. Начинающий понемногу теплеть воздух подтопил белый снег, и из-под его скудных остатков проглядывала черная грязная земля. Ночи становились короче, и это зачатое природой обстоятельство погружало мужчину в уныние. Но, к сожалению, сокращение бодрствования было не единственной причиной, по которой он с каждым закатом солнца, поднимаясь из гроба, чувствовал себя сразу на редкость паршиво.       Герберт. Дьявол с ангельской улыбкой и невинно взирающими на окружающий мир большими зелеными глазами. Дьявол, потому что, сам того не ведая, выпотрошил у своего названного отца всю душу. Это при том, что отец бессмертный, и, как решила церковь, таковую должен был потерять, как только время и смерть над ним были боле не властны. Увы, у темной сущности вампира все-таки была душа. Возможно, она должна была теперь называться как-то по-другому, но функции выполняла те же: терзала, когда к ногам фон Кролока падал очередной окровавленный труп, изнывала от скуки, как, например, сейчас, в весенний период, и трепетала… Ибо потребность любить и быть любимым с потерей «человечности» никуда, черт бы ее побрал, не делась.       Почти каждую ночь белокурое бессмертное создание вылетало под личиной нетопыря из окна затерявшегося в одинокой долине валахийских земель замка на поиски удовлетворения той самой потребности, которую старший вампир, в отличии от младшего, пытался вытравить из своего давно неживого организма. И каждый раз причиняло этими действиями графу боль. Он любил своего сына той самой любовью, за которую раньше жгли на костре. Да и сейчас это каралось… Было ли это чувство преисполнено аморальности, вампир не понимал. Границы узкого человеческого мышления давно размылись, и теперь он не знал, что есть верно, а что — нет. Будучи человеком, фон Кролок потерял многих дорогих сердцу людей, поэтому ещё при жизни наложил жесткое табу на любые привязанности и ограничил себя плотскими наслаждениями. Эти неотложные правила он соблюдал терпеливо и усердно даже когда его сердце, наконец, остановилось. Но, как же коварно обошлось с ним проведенье, нежданно негаданно заставив вспомнить давно утерянный человеческий навык — любить.       Его первая встреча с Гербертом состоялась в психиатрической лечебнице, где тот лежал в крыле для безнадежно-больных. Фон Кролок так и не понял, что им двигало в тот злополучный момент, когда вместо того, чтобы осушить беспомощное тело светловолосого изможденного юноши, напичканное снотворным, до последней капли, а затем совершить необходимый ритуал погребения, он позволил собственному яду растечься в жилах незнакомого тогда ему существа, тем самым распахнув перед ним врата вечной жизни. Должно быть, владельца замка у южных Карпат наконец доконало одиночество, и он просто хотел хоть кому-то передать свой посмертный и послесмертный опыт?.. Но почему именно Герберту пала эта честь?.. В тех стенах, впитавших в себя отчаяние и смерть, мог бы лежать и кто-то другой, вот только возник бы тот же порыв спасти? Не факт.       Так или иначе — да, одиночество теперь было лишь тенью прошлых столетий, ибо с белокурым новообращенным скучать его сиятельству не приходилось. То, что они являются полными противоположностями, совсем не портило их общение, наоборот, дополняло, и, пожалуй, впервые за свои на тот момент двести с небольшим лет графу удалось благополучно закопать своих скелетов из шкафов в земле, чтобы никакие былые воспоминания не тревожили. Герберт стал своеобразным эликсиром от того душевного упадка, который иногда одолевал его сиятельство. Даже весна на него больше не оказывала столь же сильный негативный эффект, как раньше. Но до поры до времени, пока граф не осознал, что ревнует своего названного сына ко всем его «жертвам», коих количество особенно возрастало с приходом этого времени года.       Оттаивала промерзшая земля — вместе с ней оттаивал и Герберт, наряжался в яркие тона и постоянно любовался на себя любимого в зеркало, когда и отражения его там не было вовсе. Главное, что у белокурого бессмертного фантазия была… и чрезмерная любовь к своему телу, которое он предпочитал основательно баловать. Очередной раз поддавшись ежегодному обострению чувств, младший вампир, готовясь нанести визит будущему потенциальному любовнику, вертелся в новых панталонах перед зеркалом, любовно трогая свои бедра, которые весьма аппетитно обтягивала атласная ткань. Место для всей этой приватной процедуры виконт с какого-то перепугу выбрал под носом у отца. Гаденыш.  — Почему бы тебе не созерцать свои прелести в своей комнате? Помнится, зеркало там тоже имеется, — граф предпочел сделать вид, что читает, так как насмешки Герберта вроде: «папа, вы что, опять медитируете?», — были ему отнюдь не в радость, что уж там, обретения душевного баланса так просто не добиться, особенно когда над тобой смеется тот, кого ты втайне желаешь без надежды на взаимность.       Ну, а все-таки, с какой стати светловолосый модник приволок сюда свои наряды и красуется, будто его бесстыдные кривляния видят только стены? А может отец давно для него как незначительный изъян на подлокотнике кресла. Есть и есть, никому не мешает, ну бурчит иногда, да и дьявол с ним…       Мужчина краем глаза ловит его телодвижения. Вот он отстегивает воротник от своего любимого сиреневого жюстокора. Пальцы ловко отделяют кружевную ткань от основного костюма, тем самым обнажая бархатистую гладкую кожу шеи. На ней нет следов, никаких отпечатков порока. Но это лишь благодаря сумасшедшей регенерации носферату. Граф сильнее стискивает ветхий переплет книги, содержимое которой едва ли могло его сейчас больше интересовать, чем открывшийся перед ним вид. Сколько человеческого отребья целовало его сына в шею? Легко, безвозмездно, без каких-либо ограничений… А он? Он даже руку Герберта без трепета взять не может, хотя внешне не подаст никаких признаков того внутреннего сумасшествия, которое бушует под невозмутимой оболочкой. Эти руки, что сейчас отточенными движениями приводят и без того красивое лицо в порядок, нанося румяна, а затем возьмутся за тушь… Старший Кролок боготворил их, эти тонкие запястья, длинные пальцы, их пластичность и маневренность, их силу. Он любил в Герберте всё, но не смел показать и десятой доли своего чувства, боясь, что сын покинет его, узнав правду.  — Заразить вас хочу, рара. Вам не завидно, скажите честно, что в мягкие прохладные ночи, когда на улице так свежо, что голова кружится, вы сидите в четырех стенах, уткнувшись своим бессмертным носом в рукопись Сократа, позволяя одному веку за другим шелестеть мимо вашей персоны, тогда как я возвращаюсь за несколько минут до восхода солнца, предпочитая обогатить свою вечность насыщенными событиями? Знаете ли, мир — это не только ваши книги. Там… — блондин мотнул головой в сторону двери, якобы говоря о том, что происходит за ее пределами, — …между прочим, то, что люди называют реальностью, и ею нужно иногда пробовать жить. Хотя бы раз в пятьдесят-шестьдесят лет. Около того.  — Я вампир.       Виконт иронично покривил губы и крутанулся другим боком перед зеркальной поверхностью, задрав гордый подбородок, и остался доволен результатом. Хорош. Никто не устоит.  — У меня на тебя иммунитет, так что брось свои старания. И нет, я не жалею о выборе своего досуга. А то, что он не совпадает с твоим — не моя забота, — все же отозвался граф, лишь бы опять услышать голос Герберта, который больше ничего не прибавлял.       На самом же деле раздраженный тон его сиятельства виконт истолковал по своему, ибо его светлая голова давно родила некую теорию относительно чопорного поведения родителя, и сегодня он, наконец, собирался об этом поговорить.  — Вы кого пытаетесь обмануть? То, что зимний бал давно отгремел, еще не значит, что вам, чье слово для нескольких десятков гниющих мешков мертвого мяса с кладбища — закон, запрещено испить чьей-нибудь крови, пока никто не видит. Вам же нравится дочь той пивной бочки, которая содержит трактир в десяти милях от нас? Неужели вы будете ждать до следующей зимы, чтобы опустошить ее?  — Так, — книга бесшумно приземлилась на край кресла, а рука его сиятельства властно поманила белокурое создание сесть ему в ногах, — начнем с того, — едва Герберт присел на пол, позабыв, что может помять свой наряд, начал граф, — что мне подчиняются не только потому, что я вовремя взял нежить под свой контроль, сумев превзойти ее как в физической, так и в моральной силе. Одна из весомых причин состоит в том, что я придерживаюсь той же диеты, что и они, дабы на меня не затаили зла, обрекшего наслаждаться кровью всего раз в триста шестьдесят пять дней. Ты — понятно, пока не научишься контролировать свой аппетит, над тобой мои правила не властны. Но я вынужден скрывать, что ты изредка подкрепляешься кровью не во время бала, чтобы наши товарищи с кладбища не устроили бунт. Если нарушу правила я, вся система пустится в разнос. Хаос — это твоя стихия, Герберт. Я же предпочитаю порядок в своей нежизни, и никому не позволю его нарушить. А насчет Сары Шагал, поверь, я всего лишь заранее подобрал нам всем ужин. И мои полуночные визиты к ней — не более чем подготовка продукта к использованию. Она будет мной обманута, так вкуснее.  — Вы изверг, рара, — сложив руки на его коленях, заглянул ему в глаза виконт, ловя там бушующее пламя, только вот оно не жгло, а морозило. Поразительно, какой его отец педантичный и «правильный». — Услышьте же меня, наконец. Вам развеяться нужно, неужели весна на вас совсем не действует? Там, за стенами замка, все цветет и пахнет…  — А так же чахнет и умирает. Задумайся: цепкие когти зимы не дают вирусу разгуляться, тем самым сокращая болезни и недуги смертных в десятки раз. А весной? Все тает. Вся дрянь законсервированная морозами всплывает на поверхность, травя чахоткой и туберкулезом наших будущих гостей. Их водянистый привкус крови заставляет меня вновь почувствовать себя мертвым. Хотя я и так вынужден из-за своей природы проходить через это перед каждым рассветом. Ненавижу это время года.  — Ну и зачем так всё омрачать? — закатил глаза Герберт. — Я вот, между прочим, сегодня вам немного помогу. Альфреда помните? Да-да, это тот, кто влюбился в выбранное вами лакомство, глядишь, увезет ее до следующей зимы прочь отсюда, и завывания ваши по ночам у ее окошка не помогут. Ангел ваш вам навстречу не поспешит, пока вы сами не соизволите хотя бы немного пошевелиться в его направлении.       Анализируя ответ виконта, граф пришел к неутешительным выводам относительно того, как ему собираются помочь. Кем бы ни был этот Альфред, старший вампир уже мысленно перегрызал ему глотку.  — Она получит красные сапоги. Знак того, что она приглашена в мой замок. Каких еще поступков может быть надо? А твоя помощь, так понимаю, заключается в том, чтобы отбить того студента у девицы? Если ты не заметил, то я открою тебе глаза, его ориентация и близко к голубым оттенкам не лежит, так что тебе долго придется ковыряться в его разуме, чтобы одурачить чувства.  — Во-первых, мой дорогой рара, женщины любят когда их балуют не раз в год, а хоть немного почаще. Так что даже какой-нибудь малюсенький сентиментальный подарочек сократил бы вам путь к ее сердцу. Во-вторых, к вашему сведению, мой Альфред не так безнадежен, как вы изволили посчитать. Он пока сам не подозревает о своих наклонностях, но они у него есть. Рос без матери, женской любви никогда не знал, лишь читал о ней, да и то недолго, значит разницы от какого пола получать тепло, где-то в недрах его души, нет никакой. Романтик, но и это все иллюзия. Книжек начитался и делает все по инструкции. Хочет с Сарой сбежать? Да как бы не так! Он неопытен, навыков выживания вообще никаких. Поначалу за него решения принимал отец, потом его наставник, профессор, с которым он прибыл в эту глушь, исследовать нас, — заговорчески шепнул последнюю фразу вампир. — Любовь его к этой вашей еврейке — лишь красивый фантик, внутри которого вместо конфеты спрятан камешек, поднятый с дороги. Дочка Шагала ждет от него храбрых поступков, но он обманчиво считает, что к ним готов. Ему нужна стабильность, тишина и тот, кто научит его этой жизни. Угадайте, кто подарит ему эти бесценные уроки? — глядя на выпятившего вперед грудь младшего фон Кролока, можно было с легкостью понять, на кого он намекает.  — Герберт, — его сиятельство устало потер переносицу. Желания слушать доскональный психологический анализ, произведенный виконтом, у него не было и быть не могло, ибо о будущем звездном дитя беспокоиться не было нужды. От чар, которыми граф уже окутал девчонку, не так-то просто избавиться. А слушать, как его Герберт собирается переманивать в свои голубые войска какого-то сопливого студентишку, не хотелось вдвойне, — я понимаю, что тебе нечем, но все-таки попытайся меня понять. Не надо корчить из себя героя-любовника и говорить, что собираешься укладывать в постель мальчишку лишь потому, что хочешь помочь продвинуться на бесполезном любовном фронте мне. Он тебе нравится? Тогда клыки твои ему в шею! И о каких таких жизненных уроках плетёт твой язык, тогда как после вашего свидания ты собираешься выпить его кровь до последней капли?..       Это было правдой. Герберт считал самым гуманным завершением своих ночных путешествий (когда, разумеется, доходило до кровопролития) — после укуса обезглавить и сжечь уже опустошенное тело жертвы. Жестокостью это можно было назвать едва ли. Под темными сводами замка нет место еще одному вечножителю. Воспитание новообращенного, так как ему будет нужен тотальный контроль, будет лишь обременять фон Кролоков, а никто этой возней заниматься не желает. Ну, а отправить уже немертвого возлюбленного на кладбище… Этот выбор можно было посчитать в бесконечно раз более бесчеловечным, нежели лишить жизни. Да и это же сколько народу будет подгнивать в земле, вылезая из-под тяжелой плиты в самую длинную ночь в году, если всем любовникам блондина будет даровано бессмертие?..       Граф осекся. Нет ничего мучительнее для родителя, чем видеть свое чадо несчастным, а именно таким сейчас предстал перед ним его сын, потому что прозвучавшее точно пощечина обвинение всерьез ранило его. Он пытается бороться со своей жаждой, и ему это уже неплохо удается, вот только помимо крови хочется еще кой-чего — любви, какой бы поверхностной она ни была. Именно она дозволяет в порыве страсти Герберту иной раз забыться и вонзить острые, как бритва, клыки в шею стонущего от удовольствия под ним человека.  — Все в порядке, вы не обидели меня, — перехватывая бледную кисть, которая намеревалась погладить белокурые волосы, успокаивает Герберт, зная и так, что отец так просто ему не поверит. — Вам должно быть тоже больно, как и мне, приручить, а потом уничтожить. И, что самое страшное, так это знать заранее, глядя в еще живые глаза, что через некоторое время они уже будут мертвыми…       Скажи это Герберт пару столетий назад, и он бы попал в яблочко. Сейчас графу, если и причиняло что-то реальную боль, так это наблюдение за посвежевшим после амурных дел сыном, который без задней мысли пересказывал порой отцу пикантные подробности бурно проведенных с «горячими австрийцами» ночей. Если бы вампирам было свойственно, как и людям, страдать бессонницей, его сиятельство бы ворочался тогда до сумерек.  — Верно, — сухо отозвался граф, решив подтвердить неверное предположение сына. — Раз в год чувствовать себя чудовищем — уже минимальная ставка, и я готов ее терпеть. Больше такие, как мы, сдерживаться не можем, а насчет того, чтобы увеличивать дозу крови, я помышлять не смел.  — Я вас понимаю, отец. Но вы уже необычайно бледны. Даже не так, ваше лицо из бледного становится серым, разве что вы ещё паутиной не обросли… То, что носферату с кладбища хватает пищи раз в год, ещё не значит, что вам нужен точно такой же рацион. В конце концов, они круглый год неподвижны, а вы — нет.  — Я подумаю над твоими словами, обещаю, — улыбнулся краешком губ его сиятельство, с легкой растерянностью понимая, что в груди как-будто что-то защемило из-за этой заботы. Хотя такие «защемления» беспокоят его в последнее время всё чаще, тут удивляться уже нечему. — Отправляйся к своему Альфреду, и не беспокойся. Я, правда, доволен… всем. — У человека с петлей на шее лицо, наверно, не такое замученное, как у вас сейчас. Так что в каком таком довольстве вы меня пытаетесь убедить? Не хотите кусать девчонку раньше срока — не кусайте. Но ведь кровь не единственное, что вы можете от неё получить, — скептически поднятые брови графа нисколько не смутили вошедшего в кураж Герберта, и он неумолимо продолжил. — Ой, да бросьте вы! Даже если вы последний раз занимались «этим» будучи ещё живым, совсем не значит, что вы должны ударить в грязь лицом. Она же маленький неопыленный цветок, который и понятия не имеет о всех прелестях, которые таит в себе любовь. И уж точно если ею займется какой-то юнец, из этого не выйдет ничего хорошего. Другое дело вы. Зрелый, надежный, три века опыта за плечами…  — Что мне сделать, чтобы ты умолк и оставил меня в покое?       Нет, нельзя спрашивать о таком, глядя на дразнящий лукавый изгиб губ, складывающийся в ту самую улыбку, из-за которой его сиятельство не имел покоя. Один поцелуй, чтобы этот манящий рот замолчал, и чтобы путы порока проросли сквозь его, графа, грешное тело. — Не надо на меня так смотреть, будто я в чужую святую обитель плюнул. Чего вы боитесь? Близости? Знаю… Вам пришлось пройти тяжелый путь: вы потеряли жену, ребенка. И ваша вера в бога вас оставила, когда вы стали тем, кто вы сейчас. Но вам его одобрение не нужно, отныне вы сами бог, и только вам решать, что добро, а что зло. Вы хоть слышали такое выражение: вампир мученик? Нет? А я с представителем этого абсурда живу! — К чему эти нотации? Что ты делаешь, глупый? — мужчина нахмурился, когда к нему в кресло втиснулся с ногами Герберт, положив в следующую секунду свою голову на его широкое плечо, и опоясал графскую талию, сцепив руки в замок.       Стоило только позволить себя обнять, как его сиятельство забыл, что хотел вышвырнуть поскорее за дверь негодника некоторым временем ранее. Слова могут причинять боль, не меньшую, чем от удара ножом, но их мучительное свойство можно преодолеть, когда тебя так крепко держат, будто не дают рассыпаться. — Вы можете посмотреть мне в глаза и на полном серьезе сказать, что вы счастливы? — повернув голову таким образом, чтобы видеть лицо графа, спросил Герберт. «Нет». — Да. — Ну так давайте, — смех виконта, точно летний теплый ветерок, пронесся над ухом мужчины. — Я оценю по десятибалльной шкале, как хорошо вы научились за три столетия лгать. — Я не собираюсь лгать. Я счастлив, правда, — разве могло быть иначе, когда руки сына так крепко и нежно обнимают его? Улыбнувшись, его сиятельство бережно коснулся губами его лба, и не сумев остановиться, поцеловал еще и светловолосую макушку, ловя сладкий аромат древесных нот от волос. — А сейчас?       И вот уже граф один сидит в кресле перед остывающим камином. А за окном ненавистная весна. — Вернись ко мне, — рука указывает на пустующее место, и его сиятельство, стиснув зубы от горечи, смотрит прямо перед собой, ощущая как пуста и холодна стала комната. Прямо как его существование. — Я от вас и не уходил, — на плечи графа сзади ложатся руки, и тот чувствует, что губы сына находятся в считанных миллиметрах от его уха. — Мне приятно, что я являюсь причиной того, что вы окончательно не пали жертвой депрессивного расстройства, растворившись в своих книгах без остатка, но мне было бы спокойнее, найди вы еще одну не менее надежную, чем я, разумеется, опору.       Граф так редко смеялся от души, что испытал по меньшей мере странные чувства, когда проходил этот процесс. Смех получился хриплым и слегка надрывным, но искренним и без капли меланхолии. — Надежность — твое второе имя, Герберт. Теперь я не буду волноваться вернешься ли ты сюда, когда в последние часы ночи тебя ещё не будет в замке. — Вы смели думать, будто бы я не вернусь? — притворно оскорбился виконт. — Укусили меня век с лишним назад, так что теперь не надейтесь так просто от меня избавиться. — Я переживу как-нибудь этот нюанс. Раз уж мы ударились в откровения, скажи, почему ты так настойчиво хочешь остаться? — Разве это не очевидно? Вы спасли мне жизнь. — Я ее отнял. — Нет. Мертвым я был, когда вы меня нашли там, в изоляторе, где по указанию врачей должны были проходить мои последние минуты. А живой я сейчас, потому что свободен и волен брать от жизни все необходимое. — Вот как. Интересно получается: бессмертие осчастливило тебя, благо ты, сам того не понимая, ждал его всей душой; я же, наоборот, стал несчастен, ибо презирая нечистую силу, сам стал ее частью. Мне невыносимо до сих пор вспоминать, как я с воплями боли после своего обращения сорвал крест со своей груди и швырнул его, стоя на краю башни, прямо в зыбкую пропасть. Это было единственное, что осталось у меня от отца, и отпечаток зла стер из моей памяти последнее светлое воспоминание. Я не могу вспомнить ни одного любимого лица. Теперь я утешаюсь лишь одним: у меня есть ты. Вот почему мне важно знать, почему ты не покинул меня, как только я обучил тебя всем необходимым мерам предосторожности и навыкам? — Ах, папочка, — виконт порывисто обнял его сиятельство со спины за шею и уткнулся в ее основание точеным носом, — я не знаю, как объяснить. Нет конкретной причины, по которой я здесь. С того момента, как вы обратили меня, вы стали не просто моим создателем, но и отцом. Всё, чего я был лишен человеком, я обрел вампиром, но лишь благодаря вам. Но не только неиссякаемая благодарность держит меня здесь. Говорю же, этого не объяснить… — Не объяснить или ты не хочешь? — хмыкнул как можно небрежнее хозяин замка, стараясь изобразить напускное безразличие. Какое там! Хаотичный поток всевозможных мыслей так активно бился о стенки его черепной коробки, что довести его до ламинарного состояния, пока Герберт не объяснится, точно не представлялось возможности. — А вы изворотливы, отец! Сами на мои вопросы отвечаете размыто, а от меня требуете чистой правды. Нечестно! Может сначала вы добросердечно признаетесь, что вас так терзает последние десятилетия? Ведь не только жажда виновата, как я считал поначалу, вас ещё что-то гнетет! Будь так добры, посвятите своего сына, который с ваших слов, вам безмерно дорог, что с вами происходит?       Граф напрягается, и, конечно же, обнимающие его руки это чувствуют. Вот только правильно ли Герберт истолкует эту дрожь? Каждый судит со своей колокольни, и точек зрения, по сути, столько же, сколько и людей. — Наклонись. — Что вы сказали? — глаза виконта, точно у кошки, завораживают, обладают каким-то мистическим обаянием. Страшно ли сейчас его сиятельству смотреть в них? Пока нет. Ведь этот взгляд предназначен любящему, заботливому отцу. Но вот когда эти глаза посмотрят на сладострастного грешника, это будет одной из самых страшных вещей, которые он пережил за время своего существования.       Мужчина, развернувшись вполоборота, легко подается вперед, касаясь желанных слегка приоткрытых от удивления губ своими. Они кажутся горячими, но скорее всего потому, что у графа губы ледяные. Нежное прикосновение резко обрывается, потому что виконт ожидаемо отстраняется и шокировано смотрит на отца. Отчего же так невыносимо? Его сиятельство испытывает вполне осязаемую, но все же фантомную, боль в области груди, как-будто он со всего маху налетел на каменную стену. И внезапно появляется горечь во рту. Привкус кагора, который он пил на поминках жены… Вкус смерти. Вино пить над телом усопшего страшный грех, ибо можно обречь покойника на муки в загробном мире, только вот ведьмам ад и так обеспечен, и за благополучия супруги на том свете можно было уже не беспокоиться… — Правильно ли я вас понял, отец?..       Голос Герберта утратил былую звучность и стал более низким, почти что грудным. — Я вижу по твоим глазам, что да, — отвечая на смятение сына, находит в себе силы улыбнуться его сиятельство. — Ты настоял на том, чтобы я тебе открылся, и вот перед тобою правда, как она есть. Ну, а твое откровение в ответ, скорей всего, уже не имеет смысла. Ты ведь наверняка не скажешь мне того, что хотел, пока не произошел этот поцелуй?       Виконт присел на подлокотник кресла, скинув предварительно оттуда книгу на пол. Изящные пальцы точно змейки вплелись в светлые волосы, пропуская золотой дождь через себя. Это всё, чтобы успокоиться. Граф это прекрасно понимал и ждал. — Вы, что же, действительно все это время ходили с лицом великомученника, потому что боялись, что я с воплями «помогите, насилуют» побегу, сверкая пятками, прочь от вас? — нервный смешок виконта через пару секунд обернулся полноценным громким смехом, от которого в уголках озорных глаз заблестели слезы. — Да будет вам известно, папа, амплуа жертвы — это не моё, а изнасиловать я и сам, кого угодно могу, если мне вдруг кто-то приглянется.       Не один мускул на лице старшего Кролока не дрогнул, хотя мозг с реактивной скоростью диктовал разные задачи: дать затрещину, оттаскать за уши, намотать волосы на кулак и впиться поцелуем в несущие всякую околесицу губы. Но нужно сохранять безмятежный вид, всё это и так успеется, просто позднее. — Я, значит, мозги напрягаю, — продолжал бурно сетовать виконт, не забыв ущипнуть отца, когда тот с усмешкой вопросительно поднял брови, — пытаюсь понять, почему у папеньки лицо-кирпич всегда в моем присутствии, а он вместо того, чтобы ни себя, ни меня не мучить, шатается как полтергейст по замку и нет ему дела до чужих переживаний! — Ближе к делу, Герберт. Ты не возненавидел меня? — Огненная преисподняя, да почему я должен-то?! — виконт возмущенно откинул назад прядь волос, которая лезла в глаза. — Вы умны, mon pere, но вот видеть других насквозь вам удается едва ли. Я смотрю, вы совсем не надеетесь, что я отвечу вам взаимностью? Уже для траура по вашим чувствам черный камзол приготовили на тон чернее прошлого, да?       И всё-таки его сиятельство нарушает последовательность своих желаний, созревших в голове. Вот уже снова его губы бесстыдно, с обезумевшим торжеством терзают губы блондина, и тот охотно поддается отцовскому порыву.       Безумец, он отказывался все это время от того, что принадлежало ему и так по праву и по щелчку пальцев в то же мгновение могло стать его.       Мужчина с глухим стоном целует поалевшие губы, принявшие на себя плоды ещё секунду назад недосягаемой любви. Виконт не прерывая этих бурных ласк, перебирается к отцу на колени, обвивает талию своими ногами и вжимается так крепко, чтобы чувствовать сквозь тонкую ткань брюк, как сильно его любят… Руки его сиятельства прижимают любимого сына плотнее, будто держат в последний раз. Он полностью растворяется в переполняющим его изнутри и судорожно выплескивающимся наружу счастье, с трудом веря, что все сомненья и тревоги позади. — Папа, мне кажется, здесь ковер достаточно мягкий, чтобы нам следовало подниматься в мою спальню, — улыбается запыхавшийся Герберт, зная наперед, что отец одобрит эту идею. — В самом деле мягкий. Да и ночи весной слишком коротки для того, чтобы тратить время впустую, — страстно шепчет его сиятельство, со свежей порцией обожания прижимая ладонь Герберта к своим уже согревшимся губам.